Книга Поздняя тризна, страница 5 – Илона Якимова

— На Айону… Ни к чему тебе на Айону, леди Кэт, там ты не усидишь. Ты бедовая, уж я-то знаю… — и улыбается. — Да и, покуда не женат, здесь должна быть хозяйка. А кто, кроме тебя?

— Какая я тут уже хозяйка, Арчи? Женись поскорей.

— Поскорей я уже один раз женился… мало того, что неплодная, так еще и гулящая.

— А сам⁈

— А что я⁈ — возмутился он совершенно искренне. — Я — мужчина!

Кэт захохотала гарпией:

— Ой, молчи, Арчибальд! Ни стыда у тебя, ни совести, папенькин сынок!

— Нет стыда, — согласился с ухмылкой, — весь в отца!

Слуг, поморщась, услал, сам нареза́л куски на блюде, себе и даме, подливал вина.

За окном окончательно стемнело, разразилось и полило. Грохотало на Нагорье, до Ущелья доносило лишь мягкое недовольное ворчание стихий, похожее на далекий рык мифического дракона. Вечерний свет в покоях графа Аргайла угас, горел камин, горел кованный шандал на столе, мягко в свечных тенях обрисовывая лица говоривших, делая черты обоих моложе. Вино в пузатом стекле не было как кровь — в этом свете оно и было кровью. Кэтрин Кемпбелл, опершись подбородком на руку, разглядывала сотрапезника, меж тем сам Аргайл неторопливо ел, но больше пил, чем ел, и больше говорил с ней, чем пил. По тому, как замолкал порой, вперяясь взором в одну точку где-то у нее за плечом, снова понимала — и впрямь устал с дороги.

Смотрела на него и любовалась немного. Помнила ведь совсем молодым, резким в поступках, ярким и дерзким, вот и сравнивала теперь, уже с другого берега жизни. Как на человека из своего прошлого смотрела. Прибавил в теле не толщины, а массы — в плечах и торсе, со спины взглянешь — спутаешь с Роем, да ведь он выше Роя. Выя как у быка, как у того вепря, что на эмблеме Кемпбеллов… кудри, что носил в молодости до плеч, коротко, прилично сану и должностям, состриг, но все равно вьются, как лепестки горной лилии — где мягко, где круто, и седины в них нет. Глаза светлые, острые, как сталь, как скин-ду, как вода в ручье Заботы близ Ущелья, в ручье Печали. Когда улыбается, бегут в них совершенно по-фамильному белые огоньки. Тяжелая отцовская челюсть, оттененная чисто подбритыми усами и бородкой по контуру — и волчьи наглые, острые резцы, открывающиеся в усмешке. Заматерел… и все равно сквозь масть, и манеру, и черты подлинного, урожденного Аргайла, Аргайла уже с королевской кровью, время от времени проглядывал своевольный горский черт, крепко сидевший в прежнем Арчи, молодом и дерзком. И черт этот, что уж скрывать правду, тоже заматерел — как и сам Арчибальд Кемпбелл.

Поймал ее взгляд, поглядел в упор — и Кэтрин поспешно отвела глаза. И вот это тоже как у отца. Кемпбеллам сложно смотреть в глаза, ежели ты не Кемпбелл.

Расставаться совсем скоро — вот и сидели предпоследний вечер вдвоем, и перебирали прошлое, вспоминали грустное и смешное за все эти годы. Смешное хотелось вспоминать больше, смерть Роя оба старательно обходили стороной. Смерть Роя до сей поры была как та волчья яма на лесной дороге, только слегка ветвями прикрытая — не удержишься, рухнешь в горе. Вот Кэт и не ходила теми тропами воспоминаний. Вспоминали иное… Как последний раз щенилась Фрейя, и супружеская чета Аргайлов провела ночь на псарне, принимая роды. Как сам Арчи сходил до ветру в лесу близ Инверери, а вернулся с тремя головами кровников, как Колин едва не утоп в Арее на Рождество. Как Колин женился, и на свадьбе его дружки сломали стол, отплясывая на том столе джигу. Как родился первый законный внук Роя — тоже от Колина. Как Джен влюбилась в сущее безобразие и требовала отдать ее замуж в худой род, а Арчи, как старший брат, ездил глянуть на жениха… вернулся — да — опять с тремя головами кровников. Так и раздавался меж них зачин «а помнишь? а помнишь…». Арчи чуть оживился, смеялся, лясы точил, поблескивал совсем нехмельными глазами, покачивал в руке бокал… и посреди этого благолепия вдруг да и сказал: