Онлайн книга «Поздняя тризна»
|
7 Стыдно было открыть глаза — от того, что происходило с ними — и понимала при том, что ежели солжет себе и не посмотрит на него теперь, сама же себе потом не простит. И смотрела, и смотреть на него было страшно: так мужчина был полон желанием, темен взором… он и не видел, в кого входил, казалось, он был там — пятнадцать лет назад — в том Лугнасаде, когда, двадцатилетний, явился к ней, юной, ощутив в танце ее волнение. Он был в себе самом и в той Кэт, которой уже и не было вовсе, он отдавался не похоти, не женщине, но мечте. И был в этом великолепен. И каждый дюйм несомненного великолепия Арчи Кемпбелла был чувствительно посвящен сейчас именно ей. — Ах, маменька, какая ж ты на деле горячая… всегда это чуял. Сколько ждал! — выдохнул со стоном, врезаясь глубже, и сам содрогнулся, и ее словно молния пронзила — достал в неназываемое. — И оно того стоило… — Не надо, Арчи, молчи, — просила беспомощно, ощущая его и внутри, и на себе, и краснела бы, но никакого стыда уже осталось в том, что происходило меж них. И еще это «маменька» его бесстыдное, безобразное… Верно, верно сказала когда-то подлая ключница, убитая на Кинтайре: не сын, не брат. А теперь и возлюбленный, допущенный ближе некуда, познавший некуда глубже. Когда умер Сомерлед Викинг, первый лорд Островов, его хоронили как христианина, но ранее предок его, вождь, пав, ложился в курган, собранный на корабле, а женщину ему в посмертные жены избирали среди его наложниц или просто девиц, опаивали дурманом, чтоб не понимала и давала, клали на ложе рядом с мертвым телом на тризне, и ее имел каждый из хоронивших. Так и душили ее удавкой под конец на том ложе, залитую семенем многих, и переходила она в вечность — служить господину и там. Кэт слыхала про то мрачные древние россказни на Мэлле и ощущала, словно они с Арчи воскресили давний языческий ритуал, и если бы он убил ее, финально излившись, посчитала бы то достаточной тризной Бурому волку. И посмертное прелюбодеяние, и память о муже, и то, что входил в нее его сын — всё делало происходящее чудовищным и остро переживаемым ею. И уже перед впадением во тьму освобождения взмолилась: — Убей меня, Арчи! Но не понял уже ни слова, сам дошедший до грани: — Сейчас закончим. А вот теперь уже и закончим, Кэт… И долго содрогнулся всем телом, и лег, задыхаясь, сверху. Шепнул, ловя последние волны в ней: — Кэт… счастье мое. Но тут так же стремительно, как разложил на столе, подхватил ее, одурманенную пережитым, уволок за полог, на постель, ни для кого больше не супружескую, совершенно, вопреки словам, завершать не собираясь: — Никуда теперь тебя не пущу. Кто бы вас спрашивал, граф Аргайл… Когда была с мужчиной от сердца, нет смысла делать вид потом, что оскорблена. Ложь нетерпима между своих. В голове так и всплыл тогдашний, давний вопрос Роя: «А было у вас? Тебе понравилось?». Теперь было, да, прости, Рой. Понравилось. И словно воочию увидала ухмылку мужа… все-таки было, было в нем нечто надчеловеческое, какое-то звериное чутье на кровь, на плоть, на женщин. Этот бы понял. А простил бы? Вот неизвестно. А другой, лежащий рядом, улыбнулся совершенно вот точно так же, как тот, узнаваемо очень, фамильно: — Прости, я был груб с тобой… Убежишь теперь? Нет? Дай посмотреть на тебя… — и ловко от платья и сорочки и освободил. |