Книга Младший сын, страница 171 – Илона Якимова

— Если ткнуть вот сюда, милорд, человечек заходится от боли. А если сюда — ему сразу легчает. А если взять руками вот здесь, мясное волокно вкруг кости размягчается и теплеет, коли вывернута нога. Только жать нужно нежней, милорд, а у вас пальцы ровно стальные.

Знание тела человека сильно подкрепляет исцеление наложением рук, осуществляемое верою. А вправить сустав можно, и вовсе не тревожа Господа и святых. Женщины и кошки льнули ко мне, но оглаживал я только вторых, хотя первые порой и пробуждали во мне скрежет зубовный. Чего я добивался, блюдя обеты для самого себя? В Хермитейдже я был более целомудрен, чем когда-либо после, вот странность. Местные потаскухи желали смутить меня, более или менее откровенно, но обет, данный себе, держится крепче, чем обет, данный Господу. И правда была не в том, что я был епископ, а в том, что эти женщины, все они, не были тем, чего желал я.

К сожалению, я по-прежнему жарко желал вдову моего брата.

Она все еще снилась мне, они вдвоем, их брачное соитие. Я ничего не мог поделать с тем, что до сих пор, как когда-то, хочу оказаться на его месте, у нее между ног. Взять ее так, чтобы она умоляла остановиться, а после — не останавливаться. Залить ее собой до отказа.

Я просыпался в полуночи с ее именем на устах и впустую терял семя. Когда же окончится это, Господи? Не тогда ли, когда я, наконец, умру? Скорей бы. Жить в помрачении ума от женщины становилось мне все тесней.

Патрик, встав на ноги, обрел не только вкус к жизни, но и прежнюю манеру себя вести, какую я слишком хорошо помнил. Собственно, не того ли я и хотел? Его выздоровление избавило меня от необходимости глубже входить в дела Хермитейджа, однако он вновь допускал ко мне куда больше вольности, чем я желал бы видеть, пусть даже и от брата. Тонкость чувств — то, чего полусредним, теперь полустаршим, не было дано от рождения. И чересчур натянутая тетива неизбежно лопнула, конечно, хлестнув кое-кого по лицу.

Собственно, мы схлестнулись из-за подарка.

Пеструха, кухонная кошка Мэттьюса, которой от меня перепадало порой со стола, принесла мне в благодарность крысу. Принесла и сложила в холле к моим ногам.

— Ого! — сказал Уилл и поднял добычу за хвост. — Да она живая еще!

— Дай сюда! — Патрик выхватил зверька и нож. — Отличная мишень!

Нож Гилберта он оставил себе, при случае демонстрируя его своре — в напоминание.

— Эй, парни! Ставлю пять пенни, что смогу отрубить ей ножом полдюйма хвоста с расстояния в десять футов. И десять тому, кто отрубит лапу с двенадцати.

— Отдайте кошке обратно, пусть сожрет, что ли, — сказал я. — И вообще, это моя крыса, мне ее принесли.

Я не люблю бессмысленной боли, но осмысленную причинить не замедлю.

Крыса, пришпиленная ножом к доске, заверещала.

— Крыс очень вкусно есть, — задумчиво молвил Франц, — в осаде это первое дело, когда кончаются лошади и собаки.

— Тебе жаль крысы на благо семьи? — улыбнулся Уилл. — Нельзя же быть таким скупердяем, Джонни.

— Сомневаюсь, что одна тощая крыса сильно повысит благосостояние нашей фамилии.

Крыса верещала.

— Ты же давал обет бессребреничества.

— Но не обескрысивания. Верните животное.

— Крысы — пособницы сатаны и обличья ведьм, — молвил Патрик. — А вдруг это одна из них, а?

— Пособники сатаны — невежественные и суеверные люди, терзающие соплеменников и животных почем зря. Дьявол — это то, что заставляет человека убивать, Патрик Хепберн. А не крупный черт с рогами.