Книга Младший сын, страница 173 – Илона Якимова

— Достаточно, сын мой, — только и сказал Франц.

Не представляю, как он успел.

Я и вообще никого и ничего не видел во время боя.

«Я не стал бы губить свою душу ради такого болвана, как…» — прозвучали давнишние слова Адама в моей голове. Что ж, мой подлинный старший брат, сейчас болваном оказался именно я. Потому что убил бы его, растерянного, облившегося холодным потом, безо всякого сомнения, и ни общая кровь, ни священнический сан не остановили бы меня. А мысль о погибели души мне и вообще чужда, ибо сам себе я не настолько ценен, чтобы бояться. Но, спасибо, Господи, меня остановил Франц. Или сам Господь, не погнушавшийся принять облик ландскнехта. Я уронил меч на плиты пола, пренебрегая тем, что клинок неминуемо затупится, развернулся, не глядя на противника, и вывалился в низкую дверь наружу, расталкивая сгрудившихся на пути рейдеров своры Хермитейджа.

И пошел к воде. Вода всегда приносит успокоение. В Караульне когда каждый из нас троих сбегал — остальные знали, где искать.

Одно хорошо — ненависть к Патрику, сопровождавшую меня почти всю жизнь, я тогда изжил навсегда, в том самом бою. На месте ненависти осталась глубокая пустота.

Сзади раздался шорох шагов. Подошел Уилл, ткнул меня кулаком в плечо. Прежде так он приветствовал только Патрика.

— Красавчик… — сказал. — А если бы твой монах не успел?

Я только пожал плечами, не оборачиваясь. Есть вещи, которые не нужно называть вслух.

Уилл засмеялся и пошел назад, к Караульне.

Писать проповедь, несомую на острие меча, мы с Францем уходили на холм Дамы, за ручей и дальнюю овчарню, на гребень. У меня в поясной сумке обычно угревался молитвенник, грифель и лист бумаги, у него на заплечном ремне проветривались два бастарда. Валяясь на плаще после схватки, я читал Псалтырь или Екклесиаст, Франц же сидел, вперяясь взором в дерн, видя на нем свои бесподобные схемы — бастард против бастарда, двуручник против двуручника.

— Ты должен соразмерять вес, — говорил он мне, — соразмерять вес клинка, как соразмеряешь, исповедуя, прегрешение и воздаяние за него. Двуручник для тебя слишком тяжел… как тяжело было бы стать Каином…

— Да будет тебе! Я забылся.

— Задача в бою, Джон, не забываться. Иначе постигнешь на себе смерть — духовную либо телесную. Ты молод, но молодость очень быстро проходит. Остается умение, ремесло. Искусство! Выбери мастерство — и никогда не состаришься.

— Как ты, Франц?

Он растягивал в ухмылке щербатый рот:

— Как я, сын мой. Сколько хватит моих сил, я всюду стану нести свет принуждения к миру через меч — и никогда не состарюсь, покуда не состарится мое мастерство.

— И предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем.

— Да! И вот что я скажу, поупражнявшись вдоволь. Кацбальгер можно ухватить за лезвие, если постараться, баселард можно ухватить, даже кровопролитный меч можно… но не фламберг, Джон. У фламберга волнистая кромка, он проскальзывает в руке… — он раскрывал ладонь и показывал глубокий белый шрам. — Вот, я был молод и глуп, на мне была перчатка, только она и сохранила мне руку. Так же и у людей, Джон. Есть те, которые проскальзывают в руке. Не бери их.

— Так и записать?