Книга Я вижу тебя насквозь, страница 61 – Стаси и Элен Твенти

«Гелиос». Моя клиника. Моя крепость.

Но теперь я знала: я больше не врач. И даже не пациент.

Я — добыча.

Я оттолкнулась от стены и сорвалась с места. Мне нужно было в кабинет. Нет — домой. Хотя и дома уже не существовало. Не было места, где можно спрятаться. Я просто бежала.

Мир вокруг размывался. Я не видела коридора, не различала свет. Глаза цеплялись за тени, что скользили по полу, будто живые, тянулись за ногами, стараясь остановить. Три шага — и я врезалась в стену. Только это была не стена.

Что-то твердое, теплое. Тело. И запах — густой, узнаваемый, сандал и табак, едва уловимая нота цитруса. Странно: я смотрела на мир расфокусированным зрением, но зато обоняние различало даже самые слабые ароматы. Марк.

Сильные пальцы сомкнулись на моем локте, удерживая от падения. Слишком крепко, как будто он ждал меня именно здесь, знал, куда я сверну. Я вырвалась бы, если бы не оцепенение, которое сковало мышцы. Я просто стояла, вдыхая его запах — омерзительно знакомый.

Я подняла взгляд. Он был рядом, слишком близко, так, что я видела мельчайшие поры на его коже. Ореховые глаза смотрели с тревогой — безупречной, выверенной тревогой.

— Вероника? — его голос звучал низко, почти с испугом. — Ты бледная как полотно. Ты в порядке?

Тревога. Совершенная, без единой фальши на поверхности.

Точно такая же совершенная, как камин, который он разжег в тот вечер. Как «материнская» мягкость Ирины Викторовны. Как идеальная сладость фисташкового круассана. Все это — части одной игры. Она пугает, он утешает. Добрый и злой коп. Ловушка, сработавшая с хирургической точностью.

Его прикосновение не просто жгло — оно оставляло след.

Я ощущала тепло его ладони сквозь тонкий шелк рукава, и от этого хотелось вывернуться наизнанку. Кожа сообщника. Рука того, кто видел все. Кто принадлежал Тени. Омерзение прокатилось волной, подступая к горлу; оно оказалось сильнее самого страха.

— НЕТ!

Я не поняла, выкрикнула ли это или прорычала. Резким движением вырвала руку, ногти впились в его пальцы, ткань блузки затрещала — и плевать. Главное — не дать ему коснуться снова. Я отшатнулась, ударившись спиной о стену, и вскинула руки, будто могла стряхнуть с себя остатки его тепла.

— Не трогай меня!

Он застыл, пораженный. Его лицо изменилось — беспокойство исчезло, оставив только шок. Чистый, непонимающий, человеческий. Он смотрел так, словно я ударила его ножом.

— Вероника… — начал он, делая шаг вперед.

— Не подходи!

Я рванула с места. Теперь — по-настоящему. Не к лифту. Ни за что! Я не позволю им запереть меня в коробке. Коридор потянулся, звуки исказились, и я бежала, едва касаясь пола, к запасной лестнице, к тяжелой двери с красной табличкой «ВЫХОД».

— Вероника, постой! — голос Марка догнал меня, уже не мягкий, а приказывающий.

Я ударила плечом по металлической ручке, дверь распахнулась с лязгом. Воздух лестничной клетки обдал холодом и пылью. Я вывалилась наружу, а за спиной эхом гремело мое имя, перемешиваясь с его лживой заботой, и разносилось по бетонным пролетам, гулко, как в подземелье.

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной, и ее грохот отозвался гулким эхом по бетонной шахте лестницы. Я бежала, не разбирая ступеней, не ощущая собственного тела. Не помню, как преодолела два пролета — будто пространство между этажами исчезло, и я вдруг оказалась перед дверью с белой табличкой «Туалет».