Книга Я вижу тебя насквозь, страница 3 – Стаси и Элен Твенти

Мир контроля.

Я нажала на выключатель — теплое освещение мягко растеклось по кабинету. Сняла отглаженный кашемировый пиджак цвета мокрого асфальта, повесила его на спинку кресла, пригладила белоснежную шелковую блузку. Волосы, темные, почти черные, были собраны в строгий узел. Вчера они цеплялись за влажную шею, а сегодня не выбилась ни одна прядь.

В зеркале у двери я поймала собственное отражение. Доктор Вероника Андреевна, тридцать два года. Четкие скулы, спокойные серо-зеленые глаза. Ни следа усталости с прошедшей ночи. Консилер и восемь часов сна сработали идеально, как всегда.

Я опустила взгляд на руки. Маникюр аккуратный, лак прозрачный, пальцы неподвижны. Никакого намека на вчерашнюю дрожь, на неспособность удержать камень-якорь.

Я сдержанно улыбнулась, репетируя перед началом рабочего дня. Готова.

Ровно в десять ноль-ноль прозвучал вежливый стук в дверь.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла тень. Катя Волкова, двадцать три года. Худая, бледная, утопающая в сером худи на пару размеров больше. Русые волосы потускнели, глаза настороженные: большие, полные страха.

— Здравствуйте, Катя. Проходите, садитесь.

Голос — мой главный инструмент, он констатирует безопасность. Низкий, бархатистый, обволакивающий.

Катя проскользнула и села на самый краешек глубокого клиентского кресла, напротив моего. Она вцепилась в свои колени. Пальцы с обкусанными ногтями побелели. Я видела, как бешено пульсирует венка на ее шее.

— Хотите воды? Чаю?

— Нет, спасибо, — голос у Кати тонкий, прозрачный.

Я села напротив, не торопясь. Дала тишине заполнить комнату, позволила пациентке привыкнуть.

— Как прошла ваша неделя? — мягко спросила я.

Катя дернулась.

— Было… было плохо. В среду. Я застряла в лифте.

Я чуть кивнула.

— Расскажите мне.

— Я ехала с работы. Народу было много… И вдруг лифт остановился. Просто встал между этажами. Прошло, наверное, секунд десять, не больше. Но мне показалось… — она сглотнула, — мне показалось, что стены… они начали двигаться. Я знаю, это глупо, я знаю, что они не двигались, но я чувствовала, как они становятся ближе. Воздуха… воздуха совсем не стало. Я начала задыхаться. Я думала, я там умру.

Ее дыхание сбилось, стало частым, неглубоким.

— Я… я начала кричать. Кажется. Люди на меня так смотрели…

— Но вы не умерли, — тихо констатировала я. — Вы сейчас здесь. Вы дышите.

— Я больше не могу, Вероника Андреевна, — прошептала Катя, и в ее глазах блеснули слезы. — Я не могу так жить. Я боюсь всего. Я боюсь спать, потому что мне снится, что меня хоронят заживо. Я боюсь метро, боюсь лифтов…

— Вы боитесь не лифтов, Катя. Вы боитесь своих ощущений, — мой голос стал еще тише, глубже. — Вы боитесь того чувства паники, которое, как вам кажется, может вас убить. Но оно не может. Это просто реакция. И мы можем ее изменить. Вы готовы немного поработать?

Катя кивнула.

— Хорошо. Тогда закройте глаза.

Она подчинилась. Веки дрожали.

— Сосредоточьтесь на моем голосе. Только на нем. Все остальные звуки — тиканье часов, шум улицы — уходят на задний план. Они есть, но вас не касаются. Вы слышите только меня.

Я сделала короткую паузу, позволив словам осесть в ее сознании.

— А теперь — дыхание. Давайте дышать вместе. Медленный вдох через нос. Раз… два… три… и долгий выдох через рот. Раз… два… три… четыре… Еще вдох… и выдох…