Книга Когда молчат гетеры, страница 195 – Алексей Небоходов

— Ну наконец-то, — сказала тётя Клава, появляясь на пороге, — заждалась, голубка.

В свете зимнего дня лицо тёти казалось высеченным из старого дерева — глубокие морщины прорезали щёки, лоб, контур губ. Но глаза остались прежними — яркие, пронзительные, два осколка зелёного стекла в деревянной маске. Клавдия Антоновна выглядела старше своих шестидесяти трёх — или, может, именно на свои шестьдесят три, без уступок времени и модным ухищрениям, которыми московские дамы пытались оттянуть старость.

— Здравствуй, тётя, — Ольга невольно понизила голос, словно боясь, что их услышат. — Можно к тебе?

— А куда ж ещё? — та отступила, пропуская в дом. — Иди, грейся. Сейчас чайник поставлю.

Внутри стоял тот особенный запах, который не спутаешь ни с чем: сухие травы под потолком, тёплый хлеб из печи, керосиновая лампа на столе, едва уловимый аромат мёда и воска от самодельных свечей по углам. Всё это смешивалось с запахом старой мебели, потрескивающих дров и той неуловимой ноткой, которая бывает только в старых деревянных домах — запах времени, застывшего между стенами.

Ольга сняла пальто, повесила на крюк у двери. Разулась, оставив сапоги на плетёном коврике. Тётя Клава повела её из тесного предбанника в просторную комнату с низким потолком.

— Садись, — указала на лавку у стола. — Обогрейся. В Москве-то, поди, всё бегом да бегом, не до чаю.

Гостья послушно села, оглядываясь. Всё было таким знакомым и одновременно странно чужим: старые ходики на стене — большие, с массивным медным маятником, отмеряющие время с той же размеренностью, что и десять лет назад; буфет в углу с резными дверцами и начищенными латунными ручками; старинное зеркало в потемневшей раме; вязаные салфетки на комоде; фотографии в деревянных рамках — матери, самой тёти в молодости, каких-то незнакомых людей с серьёзными лицами.

Тётя Клава налила чай в большие фаянсовые чашки с голубым ободком, придвинула вазочку с сухарями и блюдце с мёдом. Села напротив, внимательно изучая лицо племянницы тем особенным взглядом, от которого в детстве всегда казалось, что она видит насквозь все мысли и секреты.

— Похудела-то как, — заметила Клавдия Антоновна, покачивая головой. — В чём только душа держится. Театр-то небось не кормит?

— Кормит, тётя, — Ольга слабо улыбнулась, обхватив чашку ладонями. — Просто… бессонные ночи последнее время.

— Знаю я эти бессонные ночи, — проницательно кивнула та. — Приезжаешь, только когда совсем прижмёт. А я ведь предупреждала — Москва тебе добра не принесёт.

Племянница промолчала, делая глоток горячего чая. Он пах смородиновым листом и ещё какими-то травами, которые тётя всегда добавляла, но никогда не называла. От чая по телу разливалось тепло, но где-то глубоко внутри оставался холодный комок страха, который не могла растопить никакая печка.

За окном медленно кружился снег. Падал беззвучно, укрывая землю новым слоем. Маятник ходиков размеренно качался, отсчитывая секунды с тем старческим дребезжанием, которое почему-то всегда успокаивало в детстве.

— Тётя, — начала Ольга, не поднимая глаз от чашки, — мне нужно рассказать тебе кое-что. Что-то случилось. Что-то странное.

Клавдия Антоновна не выказала удивления. Только чуть подалась вперёд, положив руки на стол — руки, покрытые старческими пятнами и выпуклыми венами, но всё ещё сильные, с длинными пальцами, унизанными простыми серебряными кольцами.