Книга Когда молчат гетеры, страница 197 – Алексей Небоходов

— И правильно сделала, что приехала, — кивнула тётя. Она вдруг выпрямилась, и что-то изменилось в её облике — словно невидимый груз лёг на плечи, но вместе с тем появилось и новое достоинство. — Только объяснять долго придётся. И чай остыл.

Она поднялась из-за стола — движение было неожиданно лёгким для её возраста, словно годы вдруг перестали иметь значение.

— Посиди, поставлю чайник снова, — сказала она, направляясь к буфету. — И варенье достану. Малиновое, твоё любимое. Помнишь, как в детстве приходила за ним? По три ложки в чай клала.

Ольга слабо улыбнулась, чувствуя, как внутри медленно отпускает пружина напряжения. Может, всё не так страшно? Может, тётя сейчас объяснит, что всё это — больная фантазия сумасшедшего, что нет никаких тайных кланов? Что это просто совпадения — смерти девушек, странный гость, его откровения?

— Неужели всё это правда? — спросила она, глядя в окно на падающий снег. — Про суккубов, инкубов, тайные кланы?

Клавдия Антоновна не ответила. Ольга слышала, как та открывает дверцы буфета, что-то переставляет. Потом шаги — тётя подходила к столу. Ольга не оборачивалась, продолжая смотреть в окно, где на фоне зимней белизны тёмным силуэтом выделялась старая яблоня, укрытая снегом.

— В каком-то смысле — да, — наконец ответила тётя. — Всё правда.

Голос прозвучал совсем близко, за спиной. И было в нём что-то такое, от чего волосы на затылке встали дыбом. Ольга хотела обернуться, но в ту же секунду услышала свист рассекаемого воздуха и ощутила резкую, оглушающую боль в затылке. В глазах потемнело, мир покачнулся — стол, самовар, ходики слились в одно размытое пятно.

Она почувствовала, как падает, но даже не успела выставить руки. Сознание угасало, и последнее, что она увидела, — лицо тёти, склонившейся над ней. Лицо, на котором не было ни тепла, ни родственной привязанности — только холодная решимость и какая-то древняя, нечеловеческая мудрость в глазах, похожих на осколки зелёного стекла.

Сквозь наплывающую тьму Ольга видела, как тётя достаёт из ящика стола медицинский шприц. В стеклянном цилиндре поблёскивала прозрачная жидкость. Но она уже знала, что это не вода. А потом не знала уже ничего — сознание покинуло её, унося в глубокую, беззвёздную темноту.

Клавдия склонилась над племянницей, держа шприц перед собой. Прозрачная жидкость поблёскивала в скудном свете зимнего дня. Руки старухи, изборождённые венами и покрытые пятнами, были странно тверды, словно не возраст, а что-то иное управляло телом — древнее, уверенное в своих движениях. Она примерилась к шее лежащей на полу Ольги, отвела прядь волос и занесла иглу.

— Прости, девочка, — прошептала Клавдия. — Но ты не должна стать его орудием. Лучше уж так.

За окном кружился снег, тихий и равнодушный. Тикали ходики, отмеряя последние секунды. Где-то в глубине дома потрескивали дрова. Обычные звуки обычного зимнего дня, словно не происходило ничего особенного.

Клавдия вдохнула, собираясь с силами. Игла почти коснулась кожи Ольги, когда снаружи раздался звук — скрип снега под множеством ног, приглушённые голоса, лязг металла.

Не успела она выпрямиться, как входная дверь с оглушительным треском слетела с петель. Щепки дождём брызнули по комнате. Клавдия резко обернулась, всё ещё сжимая шприц, и лицо, только что смягчённое грустью, исказилось звериной яростью.