Книга С праздником! Валентинов день, страница 111 – Татьяна Луганцева, Маргарита Южина, Елена Усачева, и др.

Всё было, к несчастью, правдой. Девушку Дениса Тихонькие ещё не видели и Катю с Володькой не видели с весны. Аделя начала недомогать летом, может, и раньше. По обыкновению не жаловалась, но Василий Игнатьевич как-то сразу заподозрил неладное. К зиме подозрение подтвердилось. Судьба словно нарочно позволила страшной твари распустить щупальца метастаз в том сокровенном месте, где не дала Аделе выносить дитя.

Василий Игнатьевич взял отпуск без содержания, чтобы ездить в больницу к жене без проволочек, и, поразмыслив, ушёл с работы, ведь после выписки за Аделей понадобится уход. А врачи всё тянули с операцией. То одни анализы, то другие, на вопросы отвечали односложно: скоро… немного терпения… ждём результатов.

Он недоумевал: каких результатов? Разве при такой хвори чего-то ждут? Томясь неизвестностью, слонялся в опустевшем доме без дела, бездумно пялился в телевизор. Брился у шкафного зеркала, с отвращением разглядывая в нём широкоплечего, дюжего мужика, не властного поделиться со слабой женщиной даже малой частицей здоровья.

Каждый раз перед больничной палатой Василий Игнатьевич «репетировал» лицо, а входил – и сердце стискивало холодом: чудилось, что жена тает, что внутренний монстр успел сожрать новую порцию её тщедушного тела. Аделя улыбалась, пыталась шутить, но слова произносила с трудом, и, прощаясь до следующего посещения, Василий Игнатьевич с бодрым спокойствием кивал ей из последних лицедейских сил.

Женщина оказалась лучшей актрисой, чем он.

Тихонький ехал домой на автобусе и видел улыбку жены в штрихах заката, начерканных между кронами елей. Нехороший получился с Аделей разговор.

— Плохо, что ты уволился, – упрекнула Аделя.

— Ничего, восстановлюсь. Вот поправишься, и потолкуем.

Она неопределённо усмехнулась:

— Я просилась домой, Вася. Врачи считают, что я не выдержу транспортировки. Серьги в комоде возьмёшь, в верхнем ящике лежат. В коробочке.

— Которые мама на свадьбу подарила?.. – Он решил, что Аделя бредит.

— Да. Продашь.

— Зачем?

Она помолчала, отдыхая.

— Деньги же будут нужны. – В хрипловатом голосе мелькнула странная, как будто жалостливая нотка.

— Зачем? – повторил Василий Игнатьевич беспомощно.

— Один не оставайся. Холодно одному.

— Куплю обогреватель, – буркнул он и, обескураженный этим неловким подобием шутки, суетливо подоткнул свесившееся одеяло. – По нашей улице газ собираются вести…

Жена улыбнулась, смежив веки:

— Хорошо.

— … так что на будущий год нам будет тепло и без печки.

— Поздно, Вася. Иди.

У двери он оглянулся.

Аделя больше обычного напомнила ему птенца. Тёмная обводка вокруг глаз углубилась, нос заострился, как клювик, и лишь половинчатая улыбка была её, Адели, хотя вместо ямочки на левой щеке утвердилась продолговатая тень.

В окне автобуса мимо Василия Игнатьевича катился темнеющий мир. Скрылся околыш заката, туман окутал робко мигнувшие звёзды, и, наливаясь мраком, хозяйски окрепли зимние сумерки. Мир сужался и гас, истончалась кривенькая, ущербная подковка месяца, пока не исчезла совсем.

Звонок телефона раздался, когда Василий Игнатьевич зашёл в дом. Он уже знал, что услышит. Давеча жена сказала «поздно» не о времени дня. Она сказала об операции.

…Не зря упрекнула Аделя: на рабочее место нашёлся другой тракторист. Василий Игнатьевич скучал по привычному труду, по товарищам и тосковал по жене. Стал почему-то мерзнуть ночью под двумя одеялами и, чего с детства не бывало, простыл. Всерьёз начал подумывать о покупке обогревателя, но поскупился: ещё сороковины справлять.