Книга С праздником! Валентинов день, страница 108 – Татьяна Луганцева, Маргарита Южина, Елена Усачева, и др.

Под вечер разомлевшие от сытной еды и пивка рыбаки, позёвывая, расселись с удочками в нишах обрыва, живописно укрытых тенистыми сводами ивовой листвы. Денис повёз Аделю и утомлённых детей в дом под её присмотр. Катя прикорнула с журналом в шезлонге.

— Василий Игнатьевич, вы куда на лодке? – подошла Люба.

— Рыбачить. – Он в замешательстве повернулся к ней спиной, сталкивая в мелководье старую плоскодонку.

— А мне с вами можно? Возьмите, пожалуйста!

Василий Игнатьевич молча посторонился, пропуская женщину к распору переднего сиденья. Мелькнула мысль о том, что гости всякое могут подумать… мелькнула и погасла: по годам Люба годилась ему в дочери. Она перевела признательный взгляд с Василия Игнатьевича на противоположный берег реки, в глазах вперемешку с волнами плыли полосы зелени и песка. Маленький ковчег с единственной парой на борту заскользил по разлитому солнцу.

— Много в этой реке рыбы?

— Когда как.

— Большая рыба попадается?

— Бывает.

— Щуки?

— Ага.

— А таймени есть?

— Заплывают, говорят.

— Правда, будто таймени едят утопленников?

— Ну, при жизни утопленники тоже едят тайменей…

Смешной разговор. Смешная женщина. Как мальчишка.

Река расстилалась перед ними радушной дорогой. По берегам в дырчатых тенях ив и ольхи, в зарослях боярышника, отягчённого гроздьями бледно-зелёных ягод, вспыхивали и затухали огни ослепительного предвечернего света. Речное эхо усиливало воркующее клокотание дикого голубя, певшего в ближней роще, а может, то бурлила ключевая вена в горле стрежня, вскрытого острым гребнем в середине реки.

Василий Игнатьевич направил плоскодонку к дремлющей заводи, обойдённой быстриной. Лодка вскоре неподвижно застыла в обманчиво тихой воде, зависнув над чёрными щучьими омутами и корягами.

— Странная у вас леска, – негромко сказала женщина.

— Из конского волоса.

— Сами плели?

Василий Игнатьевич кивнул.

— Блесна тоже самодельная?

Он не успел ответить, что выточил блесну из дедовского медного самовара, – дёрнуло леску, да как мощно! Крепко зажав её зубами, Василий Игнатьевич раскрутил остаток. Полосатая хищница, соблазнённая сиянием блесны, потащила лодку прочь из спокойной гавани, но не добралась до бегучего течения и резко, отчаянно, на разрыв плоти, метнулась в глубину. Лодка накренилась к вихрящейся спиралью воронке и почти развернулась по кругу. Тотчас водные всполохи и прыжки судёнышка на гребнях показали, что рыбина вынырнула. Люба намертво вцепилась в борта.

Руки Василия Игнатьевича понемногу перехватывали, подтягивали струну прочной снасти. Из вздутых прозрачных борозд в опасной близости от лодки вымахнул расширенный в натуге зубец хвоста. Холодный фонтан взбитой волны окатил плоскодонку. Василий Игнатьевич хладнокровно намотал леску на левый кулак и, едва в бурунах вздыбился встопорщенный плавник, ударил ребром весла. Лодка качнулась особенно угрожающе, брызги тучей взлетели у борта и со стеклянным дребезгом застучали по днищу. Кажется, чудом не опрокинулась дощатая посудинка. Василию Игнатьевичу удалось заволочь в неё рыбу. Его спутница этого не видела, зажмурилась раньше и заткнула бы уши, чтобы не слышать водяного шума и черепных звуков, если б могла отодрать пальцы от дерева бортов.

Болтанка кончилась. Вода зажурчала мирно, без шлепков и всплесков, из лесу снова донеслось пение птиц. В ноздри вползал плотный, вязкий запах рыбы. Люба открыла глаза и поспешила подобрать колени: у ног её, обмазывая липкой слизью доски, трепетал тёмный хвост величиной со сдвоенные ладони. Огромная щука, тёмно-зелёная с белым подбрюшьем, дёргалась в последних судорогах, разлёгшись в лодке во всю длину.