Книга Тайна серебряного креста, страница 55 – Марина Серова

— Когда вы виделись… она говорила о страхах? О Серафиме? О наследстве, о земле? – спросила я.

— Нет! Ни слова! Она казалась… озабоченной, когда мы последний раз виделись, незадолго до… до ее исчезновения. Но Светлана не говорила. Отмахивалась. Я думал… финансовые трудности, проблемы с ребенком. О наследстве? О земле? О каком-то Серафиме? – Он выпрямился, глаза расширились от неподдельного первобытного ужаса и полного непонимания. – Я ничего такого не знал! Никогда не слышал! Светлана никогда не говорила мне о своих страхах! Ни слова! – Он схватился за голову, пальцы впились в седые волосы. – И вы говорите, Алису… из-за этого убили? Боже мой… Если бы я знал! Если бы она пришла ко мне… Но она молчала, как и Светлана! Гордая… глупая… – Его крик был полон отчаяния и бессилия, крик человека, осознавшего страшную цену своей трусости и неведения. – Я не убивал ее! Клянусь вам! Я не убивал свою дочь! Я не мог!

Его отчаяние было оголенным, разрушительным. Я наблюдала. Его вина в сокрытии отцовства – очевидна. Его боль – реальна. Его незнание о «Серафиме» и мотивах убийств казалось искренним. Но…

— Станислав Игнатьевич, – осторожно начала я, – когда Алиса вернулась из Покровска напуганной… она приходила к вам? Говорила что-нибудь?

Он поднял заплаканное лицо.

— Приходила. За день до… до того. Была странная. Взволнованная. Говорила, что узнала что-то важное. Очень важное. Но страшное. Сказала: «Теперь я понимаю, почему мама… боялась». Я спросил: Ольга Петровна? Она покачала головой: «Нет. Другая». Я… я остолбенел. Как она узнала? Она сказала, что кое-что узнала, но не может сказать, что очень боится. Что «Он» знает, что она знает. Я не понял! Я спрашивал: кто «Он»? Что знает? Она только покачала головой, сказала: «Не могу говорить. Опасно. Для вас тоже». И ушла. Быстро. Я… я не успел ничего понять! Не успел ее защитить! – Он ударил кулаком по столу. – Теперь я виню себя вдвойне! За трусость! За то, что не настоял! За то, что не спас их!

Его мука была невыносимой. Я смотрела на него, слушала его надрывные рыдания. В этой музыке горя, в этом разрушительном раскаянии мне вдруг стало ясно: Станислав Борисов не убивал свою дочь. Его вина была иной. В бездействии. В страхе. В желании спрятаться от правды. Но убийца? Нет. Убийца не смог бы так плакать. Так чувствовать.

Я тихо положила часы на стол рядом с ним. Он не заметил, погруженный в пучину горя. Я вышла из гостиной, оставив его одного с призраками прошлого. На пороге я обернулась. Он сидел, сгорбившись, его седые волосы падали на лицо, руки бессильно лежали на коленях, которые недавно играли последние аккорды арии, ставшей реквиемом. Трагедия была завершена, но убийца оставался в тени.

Я вышла на улицу в прохладный осенний воздух. Крестик Светланы Петровой лежал холодным грузом в кармане. Часы с ее инициалами остались на столике у убитого горем отца. Две вещи. Две жизни. Одна тайна. Серафим был где-то рядом. И он не был Станиславом Борисовым. Значит, он был кем-то другим. Кто-то из театральных? Кто-то из монастырского прошлого? Кто-то, кто следил за мной сейчас?

Я вызвала такси и, пока ждала, достала кости. Тяжелые знакомые кубики в ладони. Расследование зашло в тупик, ветер кружил пожелтевшие листья, как мои мысли – бесцельно и тревожно. Пора их прояснить. Пора найти точку опоры. Бросила их на ладонь, думая о Лике Сомовой, ее истерике, ее словах «Она сама этого хотела!» – таких ядовитых, таких неправильных в свете правды о наследстве и убийстве. О Головине с его алиби и циничным «дурным пиаром». О пропавшей иконе, которую кто-то нашел и украл до того, как Алиса успела что-то понять или использовать. Кто успел первым? Найду икону – найду убийцу.