Книга Разоблачение Оливера Райана, страница 35 – Лиз Ньюджент

Без особого желания я подошел к Оливеру, чтобы спросить, не заедет ли он к нам повидаться с ней. Он согласился, предложив сводить ее поужинать ко мне в ресторан или еще куда по ее выбору, но Лора отказалась. Оливер даже написал, но Лора не хотела его видеть. Я задавался вопросом, не было ли причиной разрыва Оливера и Лоры нечто серьезное, что было мне неизвестно. Судя по всему, всё время их связи он вел себя по-джентльменски – я не сомневался, что он ей не изменял. Но Лора явно не собиралась прощать Оливера за то, что он бросил ее. Обычно Лора бросала кого-то, а не наоборот, и явно не могла смириться с тем, что роли поменялись. Я не считал, что Оливер виноват в ее депрессии. Тогда еще не считал.

Мне трудно поверить в то, что говорят и пишут об Оливере. Конечно, мы не виделись несколько десятилетий, но человек, которого они описывают в новостях, – не тот мальчик, которого я когда-то знал.

Когда Оливер прославился под именем Винсент Дакс, я был рад, что у него теперь всё хорошо, потому что, насколько помню, даже по ирландским меркам у него было несчастливое детство. Знаю, потому что был тому свидетелем. Говорят, дети воспринимают обстоятельства, в которых они растут, объективно, поэтому подозреваю, что Оливер не осознавал, насколько он одинок. Но об этом постоянно перешептывались все вокруг.

Мой отец умер за год до начала моего обучения в Сент-Финиане в Южном Дублине. Мне было четырнадцать. Я думаю, мама просто хотела дать мне систематическое образование и больше мужского влияния. Мы с тремя сестрами жили в сельской глуши Южного Килкенни, поэтому я часто работал на ферме, но мамуля твердо решила добиться, чтобы я преждевременно не отправился вслед за отцом в могилу, что, по ее мнению, произошло оттого, что он работал до изнеможения от рассвета до заката. Другой, более важной причиной (хотя в то время этого еще не понимал) была моя хроническая застенчивость. Я родился с уродливым багровым пятном возле левого глаза и бо́льшую часть своей жизни его стеснялся. Мама чувствовала, что, если она не найдет способ вытащить меня с фермы в юности, я, вероятно, никогда не «выпорхну из гнезда». Может, и так…

По меркам того времени школа Сент-Финиан была неплохой. Не помню каких-либо разговоров о сексуальном насилии или чем-то подобном. Священники были в общем и целом довольно добры. Естественно, среди них затесался и записной садист, но, думаю, для шестидесятых всего один садист на школу – неплохая статистика.

Когда я появился в классе, где учился Оливер, он уже пробыл в Сент-Финиане восемь лет. Сейчас это кажется чем-то немыслимым. От одной мысли о том, чтобы отослать куда-то моего мальчика, когда ему всего шесть, у меня бегут мурашки по коже. Но в то время это не было чем-то необычным. Оливер был довольно тихим ребенком, примечательным разве что своей чересчур поношенной одеждой. Из-за этого и из-за смуглого цвета лица он всегда оказывался первым кандидатом на роль жертвы. В учебе был середнячком, лучше всего успевал по французскому, но выдающихся результатов не демонстрировал. В первый год, прежде чем я по-настоящему узнал его, мне приходило в голову, что он учится по стипендии, потому что он казался таким… ну… бедным. Мы знали, что у него нет матери, и думали, что она умерла. Ходили слухи, что отец Оливера не был женат на его матери и что, скорее всего, она умерла при родах. Он никогда не говорил о ней, и это просто была одна из тех вещей, которые все знали. Например, все знали, что Саймон Уоллес – приемный ребенок, но никто об этом не упоминал вслух.