Книга Разоблачение Оливера Райана, страница 33 – Лиз Ньюджент

— Подозреваю, мои родители попросили вас приехать, потому что я считаю себя гомосексуалистом. – И, расхрабрившись, добавил: – И на самом деле считаю так не без оснований.

Последовала пауза, во время которой отец Игнатий без нужды кашлянул и поерзал, удобней устраиваясь в кожаном кресле. Оно издало нелепый звук, будто кто-то испортил воздух, и священник торопливо заерзал опять, вызвав еще один скрип, чтобы дать понять, что это было кресло, а не он. С тех пор я избегаю кожаной мебели.

— Ты ведь знаешь, что это грех.

— Знаю, отец.

— Обещаешь больше так не делать?

— Но, отец, мне кажется, вы не понимаете. Дело не в каком-то конкретном половом акте, просто это часть моей природы. То, что я есть.

— Но это грех!

— Знаю, отец.

Некоторое время мы ходили по кругу. Я заявил, что даже если никогда больше не буду этим заниматься, то не смогу перестать об этом думать или перестать думать о человеке, который может сделать это со мной.

Он покраснел и заявил, что думать об этом тоже грех, и предложил мне вместо этого думать о цветах или деревьях. Я спросил его, почему это грех, если никому не причиняется вреда, и он, казалось, был смущен.

— А как насчет женитьбы? Детей?

— Я не хочу детей.

— А если ты передумаешь?

— Насчет детей или того, что я гей?

— Первое.

— А что будет, если вы передумаете не заводить детей?

Молчание. Он не был запрограммирован на такой ответ.

С другим священником такой вопрос мог бы быть воспринят как верх дерзости, но он был мягок и обладал стилем общения, который ни в малейшей степени не пугал.

Я почувствовал себя смелее.

— Я не передумаю, – сказал он в конце концов.

— И я тоже не передумаю.

— А как насчет второго?

— Того, что я гей? Изменить подобное невозможно! Это не просто сиюминутное решение. И я не хочу больше это скрывать. Скрывать свою внутреннюю сущность. Меня никогда не интересовали женщины, как бы я ни старался. Вам не кажется маловероятным, что я сейчас вдруг начну ими интересоваться?

— Меня тоже, – сказал он.

Я подумал, что священник потерял нить нашего разговора, и не был уверен в том, что именно он имеет в виду, но потом отец Игнатий вдруг закрыл лицо руками и всхлипнул, схватив носовой платок и подавив рыдания. Я был ошеломлен таким поворотом и неуклюже попытался утешить его.

— Что такое? Слушайте, если я вас расстроил, то прошу прощения, я вовсе не хотел…

Когда он умоляюще посмотрел на меня, его длинные ресницы влажно блестели, и я сразу всё понял.

— Вас не?.. – спросил я. Казалось кощунственным даже предположить это.

Он с несчастным видом кивнул.

Дермот (это его настоящее имя) принял сан в отчаянной попытке убежать от своей гомосексуальности, будто, игнорируя ее, можно притвориться, что ее не существует. Позже он рассказал, что в семинарии полно молодых геев, большинство из которых находили утешение друг в друге, но он, воспитанный в более строгой католической семье, чем моя, был полон решимости не поддаваться своим наклонностям. Мое признание, казалось, смело для него все барьеры, и я слушал, как он рассказывал о своих годах полного одиночества, депрессии и разочарования. Наша беседа растянулась часа на три. Мама была в восторге, что мы так поладили.

В конце разговора мы договорились встретиться в следующее воскресенье после мессы, чтобы пропустить стаканчик в небольшом ресторане в Брее. Было очевидно, что Дермота раздирают противоречия по поводу его священнического сана и веры не менее сильные, чем из-за его сексуальности. Церковь осуждала нас, но и внутри нее самой происходили вещи, о которых мы в полном объеме узнали только недавно и на которые она не обращала внимания. Дермот был свидетелем нескольких подобных случаев и видел, как таких людей куда-то переводили или повышали в должности, а «проступок» их скрывался. Он чувствовал, что, если открыто заявит о своей ориентации, это сделает его в глазах окружающих не меньшим мерзавцем, чем те насильники, и мне потребовалось время, чтобы убедить его, что есть огромная разница между двумя взрослыми людьми, вступающими в осознанные отношения, и пожилым мужчиной, обладающим властью и использующим ее для сношения с ребенком, иногда даже не очень понимающим, что с ним делают. Дермот снова и снова ходил на исповедь, разговаривал с епископом, старался быть с духовниками честным. Они сказали ему что-то вроде: заткнись, или переведем тебя в какую-нибудь богом забытую дыру. После шести месяцев самоистязаний он бросил священство и вернулся к прежнему имени. К тому времени мы были уже близкими друзьями, а вскорости и любовниками. До Дермота я никогда не думал о том, чтобы жить с мужчиной. Я считал, что раз я гей, то мои отношения, вероятно, будут состоять из кратковременных сексуальных контактов, но, к своему удивлению, обнаружил, что глубоко люблю его и хочу, чтобы он навсегда вошел в мою жизнь. К счастью, Дермот чувствовал то же самое, хотя ему потребовалось чертовски много времени, чтобы признать это.