Книга Разоблачение Оливера Райана, страница 32 – Лиз Ньюджент

Новый учебный год начался неторопливо, унылая осенняя серость Дублина казалась такой скучной по сравнению с залитым солнцем ярким Бордо. Я попытался выкинуть пережитый кошмар из головы и вернуться к учебе и студенческой жизни. Вскоре мне удалось сойтись с некоторыми довольно странными людьми, с которыми в прошлом году боялся общаться, и у меня сложились дружеские отношения в совсем другом социальном круге. Несмотря на то что я всё еще время от времени встречался с Оливером, мы явно отдалились друг от друга, и всякий раз, когда мне хотелось поговорить о проведенном в Бордо лете, он резко менял тему, пока я не оставил все попытки ее поднимать. Не знаю, была ли причиной охлаждения между нами моя гомосексуальность, мое родство с Лорой или то, что я напоминал ему о произошедшей трагедии? Возможно, он винил Лору в том, что она вообще вывезла нас во Францию? Что бы ни происходило у него в голове, мне нужно было двигаться дальше.

Несмотря на душераздирающую историю, которой завершилось лето, я вернулся домой другим человеком. Выход из тени лжи стал освобождением, и назад мне не хотелось. Мать узнала о компании, с которой я якшаюсь, и, конечно, возмутилась – пригрозила рассказать отцу, позвонить приходскому священнику… Но было уже поздно. Лето, проведенное во Франции, освободило меня и дало уверенность, которой мне раньше не хватало. Пожар и его разрушительные последствия заставили меня осознать, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на отрицание правды. Я чувствовал себя спокойно в своем новом качестве, схожем с перерождением. И был полон решимости не стыдиться и не обращать внимания на то, что говорят церковь или закон.

Моя мать изо всех сил старалась загнать меня обратно в тень, но я уже не хотел этого. В конце концов она таки рассказала обо всем отцу. Он был потрясен; пригрозил отречься от меня, лишить наследства и предположил, что Лора не хочет возвращаться домой, потому что ей стыдно за меня. Это было больно. Я умолял его понять меня. Принять таким, какой есть, и всё такое, но бесполезно. Он говорил о позоре, который его сын-гей навлекает на семью, и об унижении для него лично. Я искренне сожалел об этом и обещал ему, что буду сдержан в своих действиях. Но я был ему противен, и он продолжал разглагольствовать о том, как всю свою жизнь упорно трудился только для того, чтобы вырастить педика.

Оглядываясь назад, я думаю, как всё же хорошо, что мой отец не склонен к насилию. Как многие другие отцы. Папа был очень разочарован, ему было тяжело, и теперь я иногда думаю, а не лучше ли было тогда скрыть мою «порочность» от родителей. Однако последующие события затмили мой каминг-аут и воссоединили нашу семью. Верней, то, что от нее осталось.

В ноябре семьдесят третьего года к нам пригласили отца Игнатия. Я не знал об этом до самого его появления, но видел, что целую неделю перед его приездом происходила яростная уборка с тщательным вытиранием пыли по всем закуткам. Пылесос работал без остановки. Серебро отполировано, а «парадные» тарелки и льняные скатерти извлечены оттуда, где были спрятаны с предыдущего Рождества. Субботним утром меня провели в нашу редко используемую гостиную, представили отцу Игнатию и оставили с ним наедине.

Я был в ярости из-за того, что меня обманом притащили на эту встречу, и не знал, чего ожидать. Этот священник был не из тех, кто извергает на паству огонь с серой – относительно новый человек в приходе, чуть за тридцать, и разговаривал он мягко. Чувствовалось его смущение. Как, наверняка, и мое. После нескольких неловких любезностей воцарилась напряженная тишина, грозившая разразиться чем-то непонятным в любую минуту. В конце концов я нарушил молчание, извинившись, что из-за меня ему пришлось тратить свое время.