Книга Заживо погребенный. Отель «Гранд Вавилон», страница 70 – Арнольд Беннет

Визит к портному

Постепенно он угомонился, его успокаивала ходьба, быстрая, бесцельная ходьба, а горящий взор раздвигал перед ним толпу на тротуаре успешней, чем окрики лакея. И вот, сам не зная как, очутился он на набережной. На благородную излуку Темзы уже спускались сумерки, и восхитительная панорама открылась перед ним, странно впечатляющая панорама, которая даже из куда менее поэтических натур делывала поэтов. Гранд-отели, службы миллионеров и правительства, гранд-отели, мечи и распашные окна правосудия, гранд-отели, громадные арки вокзалов, купола соборов, здания парламента и гранд-отели смутно вставали на речном изгибе, чернея в темной фиолетовости неба. Огромные трамваи пролетали мимо, как озаренные аквариумы, пролетки обгоняли трамваи, а их уж обгоняли автомобили; призрачные баржи, взрыхляя воду, вдевались в пролеты мостов, как нить вдевается в игольное ушко. Лондон, Лондон рокотал, имперский, величавый, сверхримский Лондон. И вот – что это? – ни один муниципальный фонарь еще не зажигался, а уж невидимая рука, рука судьбы, печатала послание на зыбкой стене мрака, постепенно заслонявшей дальний берег. И послание гласило, что чай Шиптона – лучше всего на свете. А потом рука все это стерла и в другом месте написала, что лучше всего на свете – виски Макдонелла; и эти две доктрины, подрагивая пиротехникой, продолжали опровергать одна другую, и все густела ночь. Пять минут целых прошло, покуда Прайам не разглядел за пререканиями этих истин верх скрытого лесами и незнакомого ему строения. Сквозное, зыбкое, оно было прекрасно в сумерках, и поскольку Прайам подошел тем временем к мосту Ватерлоо, всегдашняя тяга к красоте его и погнала на южный берег Темзы.

Поплутав вокруг Ватерлоо-Стейшн, он наконец-то вышел с тыла к нужному строению. Да, вещь оказалась дивная; башня взбиралась несколькими разноцветными слоями, все уменьшаясь, пока не таяла крылатой статуэткой в небе. А снизу здание было тяжелое, обширное, и по фасаду – колонны, а за ними стрельчатые окна. Два крана тянули шеи из общего массива, и все вместе окружал дощатый забор. Через дверцу в заборе виднелся мерцающий, шипящий свет. Прайам Фарл робко заглянул вовнутрь. Там был простор. Несколько молодцов, кудлатых, мускулистых, темнея на фоне озаренных решетчатых лесов, обтесывали и расщепляли каменные глыбы. Картина взывала к кисти Рембрандта.

Неопрятный толстяк тотчас устремился к двери. В руке он держал рулетку, губами зажимал кончик толстого карандаша. Это он растолковывал сны архитектора сонным британским малым. Жизненный опыт сделал его грубоватым.

— Слышь, – адресовался он к Прайаму, – какого тебе дьявола тут надо?

— Какого дьявола мне надо? – отозвался Прайам, еще не вполне расставшийся с воинственным расположением духа. – Я просто хотел бы знать, что это за здание, черт вас дери?

Толстяк слегка перекосился. Вынул изо рта карандаш и сплюнул.

— Новая картинная галерея это, строится по завещанию – ну, Прайма Фарла. Вишь ты, не знал? – У Прайама дрогнули губы, он чуть не вскрикнул. – Видал? – продолжал толстяк, тыча пальцем в дощечку на заборе. На дощечке значилось: «Рабочие не требуются».

Толстяк холодным взором окинул Прайама с ног до головы, вернее, от позеленелой шляпы до мешковатых, мятых брюк.