Книга Заживо погребенный. Отель «Гранд Вавилон», страница 67 – Арнольд Беннет

— Скажите!

— Да. Я вполне полагался на свое суждение.

— И кто купил?

— Уитни Си Уитт, из Нью-Йорка. Теперь-то он, конечно, постарел. Да вы его, наверно, помните, cher maître, – мистер Оксфорд сверкнул глазами. – Я продал ему эту картину, и он, конечно, положился на мою гарантию. Скоро мне предложили еще картины, тоже, безусловно, ваши, тот же человек мне предложил. И я их продал. Я продолжал их покупать. Не скрою, сорок картин купил в общей сложности.

— А этот мелкий торгаш – он догадывался, чьи это картины? – насторожился Прайам.

— Он-то? Да догадайся он, стал бы он их сбывать по пятьдесят фунтов штука? Понимаете, сначала я считал, что покупаю вещи, писанные вами до вашей, так сказать, кончины. Я ж, как все, считал, что вы… э-э… в аббатстве. Потом-то мне в душу закрались некоторые сомненья. И вот, в один прекрасный день, у меня на пальце остается немножечко краски, и тут уж, скажу я вам, я беспокоюсь не на шутку. Однако остаюсь при своем мнении и продолжаю гарантировать, что это – картины Фарла.

— И вам не приходило в голову навести справки?

— Приходило, ну как же, приходило, – вздохнул мистер Оксфорд. – Я уж и так и сяк старался выведать у этого еврея, откуда он берет картины, а он – ни в какую. Н-да-с, тут я почуял тайну. Ну а зачем мне тайны, они мне ни к чему, из них шубу не сошьешь, и я решил, что бог с ней, с этой тайной. Такой линии и придерживался.

— И что же вам мешало придерживаться ее и дальше? – вскинулся Прайам.

— Да вот, обстоятельства и помешали. Я, собственно, все картины продавал Уитни Си Уитту. Что ж, и отлично. По крайней мере, мне казалось, что все отлично. Я ручался именем и репутацией Парфиттов, что картины ваши. И вот в один прекрасный день я узнаю от мистера Уитта, что оборотная сторона холста проштемпелевана, и на резиновом штемпеле значится имя изготовителя холста и дата, притом дата – после ваших, так сказать, похорон, ну, и лондонские торговые агенты навели справки у тех, кто продает художникам краски и холсты, и те готовы свидетельствовать, что холст этот был выделан уже после похорон Прайама Фарла. Схватываете, в чем закавыка?

Прайам схватывал.

— Моя репутация, репутация Парфиттов поставлена на карту. Если эти картины не ваши – значит, я жулик. Имя Парфиттов загублено навеки, и поднимается такой скандал, каких свет еще не видывал! Уитт грозится предъявить иск. Я предложил забрать обратно все картины по той же цене, которую он заплатил, и – без вычета комиссионных. Не хочет! Старик, сами понимаете, немножечко gaga^[18], наверно. Вот и не хочет. Бушует. Его, видите ли, обвели вокруг пальца, он, мол, этого так не оставит. Пришлось ему доказывать, что картины ваши. Пришлось представить ему основания, на которых я давал свои гарантии. Короче говоря – я разыскал вас!

Снова он вздохнул.

— Послушайте, – сказал Прайам. – И сколько в целом заплатил вам Уитт за мои картины?

Мистер Оксфорд помолчал, потом ответил:

— Что ж, не возражаю, назову вам цифру. Он заплатил мне семьдесят две тысячи фунтов с мелочишкой, – он улыбнулся, как бы оправдываясь.

Прайам сообразил, что те четыреста фунтов, которые он получил за свои картины, составляют куда меньше одного процента от того, что получил за них в конце концов лощеный, процветающий делец, и традиционный гнев художника против дельца – производителя против паразита-посредника – вспыхнул в его сердце. До сих пор он не имел серьезных оснований жаловаться на своих агентов. (Исключительно успешные художники редко их имеют.) Теперь же он видел в торговцах картинами то, что видят в них обыкновенные художники, – порождение всяческого зла! Теперь он понял, откуда у мистера Оксфорда шикарный автомобиль, оснастка, клуб, красотки! Все это заработано не мистером Оксфордом, а для мистера Оксфорда, в жалких мастерских, – да что! – на чердаках, трудолюбивыми, обтрепанными художниками! Мистер Оксфорд – наглый вор, мерзкий угнетатель гениев! Мистер Оксфорд, одним словом, – чертово отродье, и Прайам молча, но очень искренне, послал его на подобающее ему место.