Книга Последнее дело майора Чистова, страница 71 – Евгений Водолазкин

Я (как когда-то, кстати, и майор) к разнообразным сканированиям мозга относился скептически. Сейчас же, однако, был вынужден признать их пользу. Доказательного материала они нам не прибавляли, но подтверждали наше видение участников драмы. Будучи по призванию актером, Чистов стремился максимально вжиться в образ подозреваемого. Когда это удавалось, раскрытие дела было вопросом двух-трех дней.

В данном случае, правда, Чистову приходилось вживаться сразу в нескольких лиц. Время от времени он усаживал меня перед собой и рассказывал, почему тот или иной персонаж не вызывает у него доверия. В один из дней майор привел меня в Эрмитажный театр. Перед этим он готовил в полицейском управлении отношение в дирекцию музея с просьбой позволить ему там поработать. Отчего нужно было работать именно там, я тогда не понял. Да, правду сказать, не понимаю и сейчас.

12 июля, 10:00

В Эрмитажном театре мне было предложено сесть на одно из зрительских мест и выслушать сообщение, посвященное Галине. Это была одна из репетиций, на которой отрабатывались жесты, интонации и предварительные выводы майора о ее роли в произошедшем.

Сообщение было прочитано. Неестественно громко, поскольку майор воспользовался микрофоном.

— Что мы можем сказать о Галине Петровне? – спросил Чистов. – Сотрудница, соратница, обманутая жена. Что вы можете к этому добавить, лейтенант? Есть ли какие-то комментарии?

В таких случаях добавлять ничего не принято, потому что вопрос начальника – риторический. Всё, что можно было добавить, он, с его точки зрения, уже добавил. И прокомментировал. Того же, кто пытается отвечать всерьез, подстерегают неожиданности. Например, меня, ответившего вопросом на вопрос:

— Галина Петровна – не только обманутая жена, но еще и обманувшая. Может ли она при этом быть соратницей?

— Кем? – Майор на сцене приставил ладонь к уху. – Вас почти не слышно!

— Салатницей, – сказал я одними губами, но Чистов это неожиданно услышал.

— Что ж, может, и салатницей – в каком-нибудь, скажем, символическом смысле. Хотя, что может символизировать салатница, тоже так сразу не скажешь, верно? В данном случае нас интересует психологический портрет дамы. Кстати говоря, вспомним еще об одном ее качестве: любящая мать. Что вы так на меня смотрите?

На самом деле я смотрел на потолок, но после слов майора немедленно перевел глаза на него. Чистов улыбнулся:

— Любящая мать Иван Иваныча. Чтобы очеловечить его, они с мужем инсталлировали в свое дитя множество различных сюжетов.

Я промолчал. О чем-то нужно умалчивать. Например, о моем третьем походе на Серафимовское. Сначала я ничего об этом майору не рассказывал (как, собственно, и о нашем самовольном походе с Лерой), потому что по свежим следам мне могло бы по-крупному влететь. Ну, потом – тоже, конечно, могло… Да, собственно, и влетело. Да что майору – я еще не рассказывал эту историю даже читателю! Чувствую, пришло ее время.

А дело было так. Устав после ночного бодрствования с Лерой, я проводил ее домой и отправился к себе спать. Проспав несколько часов, решил еще раз съездить на кладбище, чтобы посмотреть на могилу подполковника при свете дня. На этот раз о своих планах я Лере ничего не сказал.

Когда я приехал, майора там уже не было. Не было ни бутылки, ни кастрюльки. Была ложка, которую Чистов, похоже, не нашел. Отражая солнечный луч, она блестела в траве. Я поднял ее и, протерев листом лопуха, положил в карман. Сел на ящик. Ничего подозрительного. Ничего такого, что не укладывалось бы в представление о беседе с явившейся душой.