Книга Последнее дело майора Чистова, страница 110 – Евгений Водолазкин

Человек в несознанке… – Что здесь важно? – перебивает конвоира майор. – Из этого признания следует, что вы, Иван Иваныч, не были в это время в отключке, верно? Не сомневаюсь, что вы видели смерть Григория Максимовича. Видели ведь? – На этот вопрос я позволю себе не отвечать. Такая вот независимая машина. Знающая к тому же свои права. – Вы понимаете, что с этой минуты становитесь главным подозреваемым? – голос Чистова спокоен, но спокойствие это обманчиво. Это чувствуют все, включая как-то сразу пожелтевшего Иван Иваныча. Глядя на майора Чистова, он говорит: – Хотел бы сделать официальное заявление: Григория Максимовича я не убивал. Из материалов дела. Майор Чистов, 41 год. (текст загружен Иван Иванычу) Каждый день выходишь на открытое пространство, нерадостно названное территорией, и гуляешь там. Были в интернате территория и помещение, два полюса моей тогдашней жизни, или – лучше сказать – нашей, потому что никакой своей жизни у меня тогда не было. Если человека не обретали в помещении, то он, стало быть, находился на территории, и – наоборот… Раньше наш интернат располагался в центре города, но через год мы въехали в новое, только что построенное здание в пригороде. Всё пахло краской, и всё было в строительном мусоре. Примерно полгода мы оттирали полы, окна и стены от пятен краски и раствора. Вы не поверите, но эта наша совместная деятельность вспоминается мной сейчас с нежностью. На территории не было зелени. Никакой. На смеси глины и цемента не росла даже трава. В первый год нам привезли самосвал чернозема, и мы посадили несколько кустов малины и яблони. Зима была холодной, яблони померзли. А может быть, мы их неправильно сажали. Или они были мертвыми уже в час покупки. Первое, что я представляю при слове пустой, это наша территория. Безупречно пустое пространство. Когда же слышу слово помещение, в нос мне ударяют запахи краски, растворителя, хлора и чего-то такого, что не имело названия, – только запах. Он держался в помещении так долго, что я продолжал слышать его, даже когда он уже выветрился. Да, сквозняки… Они преследовали нас зимой и летом, днем и ночью. Не было ни одной двери, ни одной рамы, где соединяющиеся поверхности вплотную прилегали бы друг к другу. Еще чуть-чуть, и я готов был поверить, что в мире ничто ни с чем не соединяется, что любая вещь бежит от всякой другой, как Георгий бежал от Григория. Единственное, в чем нельзя было упрекнуть строителей, так это в отсутствии последовательности. Всё, к чему прикасались их золотые руки, имело образцово кособокий вид. Может быть, поэтому так сложна оказалась борьба со сквозняками. Они были чем-то вроде проникающей радиации и давали о себе знать даже там, где все доступные щели были заткнуты. Где не было вообще ничего из того, что могло бы открываться или закрываться. Сквозняки были всегда и везде. Нет, не везде… Имелся в коридоре один закуток, которого сквозняки почему-то избегали, – небольшой такой аппендикс, ведущий в кладовую. Я открыл его случайно – однажды, когда мне захотелось побыть одному. Что в интернате по-настоящему тяжело – так это невозможность остаться одному… Там я такое место нашел. До сих пор мне это кажется необъяснимым.

Ни сквозняков там не было, ни воспитанников, которые порой были мне горше сквозняков. Под потолком горела лампочка, у стены стоял стул… Не у стены даже – у батареи, потому что там, где у стула был зазор между спинкой и сидением (примерно на уровне поясницы), приятно грело. Что еще нужно для чтения? Я любил приходить туда с книгой. Потом, конечно, мое убежище раскрыли. Его даже называли уголком Чистова. Но и тогда оно продолжало оставаться моим. Сидеть-то там мог всего один человек, и этим человеком был я. Помню наших воспитателей – в большинстве своем это были женщины. Усталые, плохо одетые, благоухавшие дешевыми, как я сейчас понимаю, духами. Обладали способностью отключаться от всеобщей суеты и шума. Они смотрели на нас, как смотрят в аквариум: задумчиво и отсутствующе. Никуда не спешили, ничего не ждали. Лиц их не помню: надо думать, были обычные – смешались с похожими лицами и сгинули. Нет, помню, сейчас всплыло: лицо воспитательницы по прозвищу Фауст. Она была то ли из Эстонии, то ли из Латвии, и говорила с легким акцентом. В один из визитов моего отца (вообще говоря, крайне редких) она, увидев в окне самолет, сказала: – За один рейс самолет сжигает в среднем 60 тонн кислорода. – Сколько же лет природа должна восстанавливать этот объем? – отозвался отец. – Об этом лучше не думать, – вывернулась не знавшая ответа Фауст. – Я, это самое, в свое время работал в Каспийском пароходстве… – Он прокашлялся. – Мы всегда думали об экологии. На отца Фауст произвела глубокое впечатление: он был большой любитель обсуждать масштабные проблемы и идеи. У меня таких не было и не могло быть. Может быть, поэтому наше общение с каждым годом осуществлялось всё труднее. Так вот, о воспитательнице: ее называли Фаустом, потому что много лет подряд, выбирая поочередно одну из палат интерната, она читала на ночь воспитанникам «Фауста», на худой конец – пересказывала. За ее приход боролись. Единственное, чем можно было ее купить, это показать томик Гёте, который будто бы прилежно читается. Рассказывать о Фаусте таким детям ей было только в радость. Радост. Без мягкого знака, с раскатистым р . Настоящая радость с тех пор для меня звучит именно так. Из материалов дела. Театралы прошлых лет. (составлено Иван Иванычем) Вспомнить смех, морозы по ночам, И уж если в памяти порыться, — Этот снег, скользивший по лучам Фар автомобильных им на лица. Улетай, как свет далеких звезд, Улетай, их смех, холодной ночью, Восклицанья делавшей в мороз Многоточьем… Многоточьем… Оживал в апреле водосток — Раздавались в водостоке трели. Курс держа на северо-восток, Плыли птицы по небу в апреле. Дальше – лето: заспанный старик Шевелил метлою возле входа, Где, сияя, ели фонари Насекомых тридцать первого года. Проплывал с букетом театрал, Он брегетом щелкал то и дело. Он вчера, волнуясь, выбирал, Что, идя в театр, надеть на тело. Высота пьянила без вина Их, скользящих по небесной тверди. Им светила полная луна, И звучал для них Джузеппе Верди. Так они летели средь огней, Поднимались, соблюдая меру. Знали: в стратосфере холодней, И не выходили в стратосферу. Григорий Я уже говорил, что следствие в лице майора Чистова ставило перед собой ряд больших и малых задач.