Книга Последнее дело майора Чистова, страница 112 – Евгений Водолазкин

Оно стало чем-то вроде «утопленного» шкафчика. Там, сложенные в дореволюционные жестяные коробки, хранились теперь старые квитанции и гарантийные талоны на технику. Выбросив старые квитанции из коробки, Гоша положил в нее пистолет и закрыл дверцу шкафчика, которую, в свою очередь, закрывала вешалка. Забегая вперед, скажу, что это объясняет и Гошино вдохновенное сидение под вешалкой. Мы с майором подумали тогда, что он хотел незаметно вынести ноутбук, но сумка с компьютером была лишь отвлекающим маневром. Встречая полицейских, Гоша вдруг осознал, насколько нелепым является этот схрон. Он не сомневался, что пистолет будет обнаружен, как только обыск дойдет до прихожей. Висящие плащи всё норовили разбежаться, и Гоше потребовалось сесть на обувной ящик, чтобы придерживать их за полы. Для того, чтобы за секунду перепрятать оружие, Гоше пришлось полтора часа париться под вешалкой или, по выражению конвоира, «жевать очком обувной ящик». В день своей гибели Гриша пришел домой незадолго до полудня. Подошел к столу и положил – нет, бросил! – на него коробку с патронами. Он сиял. Достал из ящика пистолет. Прежде чем зарядить «Макаров», несколько раз прокрутил его на пальце – так, словно делал это всю жизнь. Вышел в коридор и встал перед зеркалом. Оттуда на него смотрело изображение Гоши. Взгляд – небратский. И все-таки это был ненастоящий Гоша. Можно сказать, недо-Гоша: чего-то в его облике не хватало. Гриша потянулся к вешалке и снял плащ брата. Не отрываясь от зеркала, пропустил руки в рукава. Вот так-то лучше. Гриша было прицелился, но опустил пистолет. Нет. Так получается, что это Гоша ему угрожает. Нужно иначе. Гриша развернул пистолет к себе и скроил страшную рожу. Внезапно ударила пушка. Пока пушечное эхо гуляло по Петроградской стороне, раздался выстрел, прекративший земную жизнь Григория Максимовича Литвина. Он не знал, что оружие заряжено: возвращая пистолеты на место, Гоша их перепутал. Вскоре после этого скрипнула входная дверь: видимо, состояние эйфории помешало Грише ее закрыть. Вошла Жанна – и раздалось короткое ох! Сделала несколько шагов в комнату. Иван Иваныч стоял, потушив все огни. Напоминал прикинувшегося покойником жука. Потом заходил Лёлек. Здесь тоже остаются свои загадки. Главная из них: зачем, засекретив свой телефон, Жанна его туда вытащила? Не от большой ведь, понятно, любви. Если отвлечься от ее вранья о якобы желании установить убийцу, направление для мысли здесь дает синяк под глазом, который Жанна объясняла падением со стремянки, а также присвоение Лёлеком задатка, данного ею для вразумления Гриши. Прямо этого она не говорила, но в одной из бесед призналась майору, что бывали моменты, когда ей очень хотелось упаковать Лёлека куда-нибудь лет на десять. При внимательном изучении материалов всё становится на свои места, и паззл, называемый действительностью, заполняется без пропусков. Появившись в квартире Литвиных, Лёлек использовал грубое выражение, которого даже Иван Иваныч, имевший программу на фене, никогда не слышал. Лёлек забрал из Гришиного кармана бумажник (абсурд) и, поколебавшись, поднял пистолет (абсурд в квадрате).

Вызывая его анонимно в квартиру Литвиных, Жанна знала, что если Лёлека и не возьмут непосредственно на месте, то он непременно прихватит что-нибудь с собой. Так оно и получилось. Как это обычно бывает, главное доказательство пришло последним. Это было видео (само)убийства Григория, снятое Иван Иванычем. Робот сказал, что считал этот ролик утраченным, но внезапно наткнулся на его копию. Мне трудно влезть в его искусственный интеллект, и я предложил замять это дело для ясности. Речь идет о двухминутной записи, на которой лицо Григория постепенно (взгляд в зеркало, плащ) превращается в жуткую гримасу, которую мы видели в день трагедии. Всё, как предсказывал Чистов, когда наши с ним души еще состояли в диалоге. Выступая на пресс-конференции, я повторил сказанное мне Чистовым: на широком материале мы рассмотрели случай, когда человек убивает сам себя. Я воспринял это тогда как иносказание, оказалось – нет… Между тем я начал медленно идти на поправку. Последняя наша встреча с майором состоялась за два дня до моего перехода из реанимации в обычную палату. В реанимации оставались только Чистов и Тоня – она упросила медиков оставить ее там. Наши души обнялись, и я поздравил майора с успешно проведенным следствием: – Вы нашли ответы на все загадки! – В частностях – да, но в главном… В главном я не сумел даже поставить вопроса. Теперь придется всё строить как-то иначе. Совсем иначе. Мне уже дали это понять. Предстоит совершенно новая работа. И делать всё придется по-новому, да, я думаю, и жить… – Это как же? – Не выносить ничего за скобки. Понимать, что всё существует в неразрывной связи – великое и малое, буква и пробел. Этот опыт я беру с собой. – Идете на повышение? – Можно сказать и так. – В Москву? – Бери выше. Из материалов дела. Антонина Чистова, 40 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Писатель N. на автограф-сессии в городе Хельсинки. И гордый внук славян, и финн… Финнов в зале больше, чем славян: они читают N. в переводе. Мужчины подходят широким шагом, раскрывают книгу и проглаживают ее на развороте. Женщины наклоняются к уху и щекочут его своими локонами. Говорят, что очень ценят его книги. Что он должен почаще приезжать в Финляндию. N. кивает в такт этим негромким речам. Он согласен: надо бы почаще. Рассказывает, как в поезде к нему подходил финский пограничник. Взял его паспорт. Медленно переводил взгляд с фотографии в паспорте на N. – и обратно. Окружающие начали улыбаться: N. был известным писателем. Он тоже улыбнулся. Спросил: – Похож? Финн меланхолично вернул ему паспорт. – Похош. Толко нэ знаю, на ково. Взрыв хохота. N. подписывает книгу за книгой, но очередь не уменьшается. Иногда просят подписать кому-то с финским именем, и тогда дама из местных пишет ему это имя на листочке. Дорогому Урхо с наилучшими пожеланиями. Урхо… Что-то это ему напоминает. Вспомнил: Урхо Калева Кекконен – был такой финский президент. Лыс, как колено, в очках. N. запомнил его потому, что его однокурсник, финн, на студенческих вечеринках ставил ногу на стул и закатывал брючину – высоко, выше колена. Потом просил у него, у N., очки, надевал их на колено и говорил с очаровательным акцентом: Ур-хо Ка-ле-ва Кек-ко-нен. Это всегда было гвоздем программы.