Книга Последнее дело майора Чистова, страница 101 – Евгений Водолазкин

Три-три: сопли утри… Произнося эти магические фразы, Бабик играла за всех. Каждый у нее осуществлял приобретения в соответствии со своим вкусом. Дед выбрал рыболовецкую артель (хватит, понимаешь, ловить удочкой), Галина – парфюмерную фабрику и яхту, Денис – книжное издательство и телеканал. Каждый демонстрировал свойственные ему жесты и даже говорил своим голосом – насколько это было доступно Бабику. Чаще всего выигрывала она. Со стороны противников это не было игрой в поддавки – все играли честно. Сложив ладони коробочкой, трясли ими на манер президента, поднявшегося по трапу самолета: последнее, уже бесконтактное, проявление чувств перед отлетом. Между тем, сквозь вспотевшие от усилия ладони пробивалось рассыпчатое, как в инструменте маракас, бормотание. Когда ловушка открывалась, кубики с тонким костяным звуком выпрыгивали на стол. И бормотание в сжатых ладонях было у нее погуще, и звон кубиков потоньше. Это трудно объяснить. Ничего такого особенного Бабик не предпринимала. Просто есть вещи, которые человек умеет делать лучше других. А еще она стала писать письма участникам игры – живым и мертвым. В письмах живым описывала, понятное дело, то, что произвело впечатление в детстве: для живых ведь главная потеря – детство. Это как отзвуки прошедшего праздника посреди серых и уже, очевидно, нескончаемых будней. Бабик подыскивала слова и буквы, чтобы передать звук, сопровождающий качанье сосен. Еле слышное задумчивое «Ф». Кто-то неутомимый, сидящий в кронах деревьев, произносит эту букву, не останавливаясь ни на мгновение. Так кажется тому, кто лежит на поляне, запрокинув голову, и следит за движением ветвей. «Ф» как «Фаворский». Его картинки сопровождали нас в детстве. Теперь мы знаем, что белый цвет бумаги участвует в формировании рисунка. А в детстве-то думали, что там просто не раскрашено. Думали, оставлены зачем-то пробелы. В письмах мертвым Бабик, напротив, описывала земное настоящее, поскольку их потерей была целая жизнь. Подробно освещались все последние игры, с полным перечнем всех благоприобретений. Письма скрупулезно отражали также изменения в городе – они не так уж велики, но для небыстрой жизни Суздаля являются настоящими событиями. В городской больнице, где Денису (перелом ноги) пришлось однажды лежать, произвели косметический ремонт: из темно-зеленых панели превратились в светло-голубые. Так ведь лучше, правда? Выгоревшую крышу снова покрасили в красный цвет. Летом там по-прежнему прохладно и тихо. Запах лекарств. Особым делом для Бабика стали письма для новопреставленного Дениса. В начале каждого письма она говорила о событиях масштабных. Прежде чем перейти к особо ценимым ею мелочам, ей хотелось дать Денису общее представление о происходящем. Подспудной мыслью Бабика было продолжить образование Дениса – хотя бы в той небольшой степени, которая была ей доступна. В той же степени она надеялась, что кое-что из земной жизни ему удастся постичь и там, где он сейчас. Впрочем, даже относительно места пребывания внука у Бабика не было надежных сведений. Была лишь надежда. Были силы и время. И стойкое ощущение того, что Денис ее – слышит. Она не осталась без награды. Время от времени (нечасто) во сне ей являлся внук.

Он входил с веселой улыбкой, как при жизни, и говорил с Бабиком на волновавшие ее темы. Просил передать матери, что напрасно она казнится, поскольку никоим образом не является виновницей его смерти. Да, это был случай, но ведь случайность – это, как выясняется, не до конца познанная закономерность. Денис говорил, что это трудно объяснить: это то знание, которое не поддается словам. Иногда слов элементарно не хватает, соглашается Галина. Их нехватка приводит к пагубным последствиям. Именно нехваткой слов объясняются перевороты, войны и другие случаи недопонимания. Ей кажется, что и семьи разрушаются тогда, когда кончаются слова. Георгий В огромных окнах комаровского дома клубится туман. Часы бьют четыре утра. Стоит середина июля, и уже светло: это еще почти белые ночи. В доме свое, особое, время – тягучее, как жвачка. Что-то среднее между временем и вечностью. Иногда кажется, что это не туман, а время клубится, делая невидимыми кусты, подлесок и гранитные валуны, принесенные сюда ледником. Около четырех часов утра Георгий выходит из дома и пьет этот туман, настоянный на полутора тысячах трав. Майор терпеливо ждет, когда Георгий вернется из своего Зазеркалья, где роль зеркал выполняют стёкла окон. Он всё не возвращается и стоит, по самую макушку скрыт туманом. Георгий. Гоша. На стеклах окон изображены птицы. Эти рисунки призваны предупредить всех пернатых, что здесь пролета нет. Но они всё равно летят – и разбиваются о стекло. Может быть, из-за тумана, а скорее – потому, что панорамные окна – большие, как жизнь, и птицы не могут отличить одно от другого. Они видят то, что хотят увидеть, – пространство для полета – и падают жертвой своей мечты. Лежат на спине под окнами, у самого стекла. На стекле почти каждый день появляются новые пятна от ударов, и количество безмолвных птиц увеличивается. Это не то безмолвие, какого ищет Георгий. Он любит тишину жизни, а не тишину смерти. До расставания Гоша с Галей успели побывать в Суздале. Играли с Бабиком в «Монополию», спали на разных кроватях – как же еще? После его собственного дома дом Бабика казался Гоше местом всего негромкого. Скрип половиц. Перекатывание кубиков по столу. Когда произошел разрыв, первым местом, куда он хотел поехать, был Суздаль. Дом Бабика казался единственной точкой на земле, куда можно было убежать от Гали, не убегая. Он почти поехал. Почти. А потом понял, что это невозможно. Ему стало очевидно, что это всё тот же путь к Гале – только с черного хода. И назад пути не было. Последнюю фразу он повторил несколько раз – и в конце концов нашел ее слишком патетической, может быть, даже театральной: ему стало неловко за нее. И все-таки он не поехал. В качестве действительного члена сообщества монополистов Гоша стал получать письма от Бабика. Кажется, он был единственным, кто отвечал Бабику во всех подробностях. В одном из писем не удержался и рассказал, что произошло у них с Галей. Не удержался… На самом деле особенно он и не удерживался, а как раз-таки наоборот – с самого начала знал, что всё Бабику расскажет. Потом об этом пожалел. В ответе, который последовал мгновенно, Бабик предстала первостатейным бодряком, что бесспорно выражало глубину ее огорчения.