Книга Актер, страница 2 – Крис Макдональд

— Вспомни, что ты сделал, – прошелестел он.

Я закусил губу, стиснул в руках пропитанные искусственной кровью простыни, и желудок скрутило от боли, словно лопнул какой-то орган. Джонатан задвинул стул на место. Где-то отрывисто прозвучала команда. В хижину хлынула съемочная группа.

— На исходные!

Несколько секунд – и меня вновь окружили люди; мне поправили грим, Луанну снова подвесили над кроватью. Но сам я оставался в Консерватории и, до крови закусив губу, пытался удержать боль внутри в ожидании нужного момента. Кто-то – должно быть, ассистентка Несс – подвел меня к двери. Пришлось собрать все силы, чтобы не броситься ей на шею, умоляя увести меня отсюда. Но шестеренки уже завертелись, и машина, моя возлюбленная и мучительница двух последних десятилетий, пришла в движение.

— Звук.

— Звук идет.

— Камера.

— Камера идет.

— Начали.

Спустя несколько часов я все еще был в хижине. Мне разрешили остаться на ночь – провести свои ритуалы, попрощаться с персонажем. Я вытер с пола искусственную кровь, сложил костер, чтобы сжечь манекен. Потом сбрил фронтирную бороду Харрисона, и в облупленном зеркале в углу хижины проступило незнакомое лицо – лицо Адама. Юноши, с которым мы, возможно, когда-то были знакомы.

Финальный дубль Джонатан оставил без комментариев, из чего я заключил, что справился. Когда мы закончили, вся команда, не сговариваясь, разразилась аплодисментами. Это была моя последняя сцена в фильме. Брайс, режиссер, обнял меня за плечи и выдал целую речь. Радостные возгласы, свист. Я словно стоял перед расстрельной командой. От меня ждали реакции – слов благодарности, ответных аплодисментов, да хотя бы улыбки. Но после возвращения в Зал № 1 изображать радость было все равно что ходить со сломанной ногой. После съемок я всегда дарил съемочной группе какие-нибудь памятные подарки, чтобы расстаться с коллегами по площадке на хорошей ноте, показать, как ценю нашу совместную работу. Это не могло загладить моего поведения на съемках, когда, вжившись в роль, я напрочь игнорировал их существование, но мне важно было, чтобы они понимали: что бы я ни делал ради подготовки к роли, каким бы странным или отталкивающим ни казалось мое поведение, мы собрались с одной целью: создать выдающееся кино.

Избавившись от бороды и укоротив волосы, я подумал, не залезть ли в металлическую ванну, все еще наполненную водой, но вместо этого завернулся в плед и вышел, сел у костра и начал впитывать лес в последний раз, пока во рту не появился привкус древесного сока. В груди уже сгущалось чувство утраты; в пространстве, которое прежде заполняла жизнь Харрисона, теперь зияла дыра. Манекен в костре издал высокий протестующий писк. Я вгляделся сквозь дым в огромные, как у диснеевской принцессы, глаза и инопланетные скулы – точная копия, снятая с лица моей коллеги по площадке, Эмми Рид, – и осознал, как сильно буду по ней скучать.

Эмми была на целых пятнадцать лет моложе, но тоже окончила Консерваторию и применяла в работе те же методы, что и я, благодаря чему между нами образовалась связь, какую редко встретишь на площадке. Бо́льшую часть съемочного периода мы не выходили из ролей: делали упражнения, охотились, чистили снег, а как-то раз две ночи кряду после целого дня съемок чинили крышу хижины под проливным дождем. Постепенно между нами зародилась та особая близость, которую актеры, бывает, упоминают в интервью, но не могут как следует описать: не то брат и сестра, не то бывшие любовники, решившие остаться друзьями. Но съемки закончились. Теперь мне предстояло снова стать собой, и пускай я знал, что на совместных интервью огонь нашей дружбы вспыхнет с новой силой, мы понимали, что к тому времени для нас обоих это будет просто очередная роль.