Книга Право на жизнь, страница 190 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Срок годности моей души в этом месте, кажется, истекает быстрее, чем у лекарств, которые я помогаю сортировать. Лекарства здесь — это священная плоть и кровь нового божества по имени Евгения Белова. Она служит им, словно жрица в храме, которого никто, кроме неё, не видит. Её вера в антидот стала маниакальной. Я больше не вижу в её глазах учёного. Там, в глубине, за стёклами очков, за красными от недосыпа прожилками, поселился пророк. И пророк этот жаждет чуда. Любой ценой.

Сегодня она ввела свой «почти готовый» антидот подопытному № 12.

Я должна записывать. Она требует, чтобы я вела протокол. Хронологию распада. Я сижу на холодном железном стуле в углу лаборатории, в нескольких метрах от стеклянного бокса, и смотрю. Всегда смотрю. Это моя работа. Смотреть и записывать. Не чувствовать. Чувства — помеха для чистоты эксперимента. Так она говорит.

Его имя — Павел. Я запомнила его имя, хотя она запрещает мне давать «материалу» имена. Он попал в бункер неделю назад. Его привезли люди Викинга, ночью, с мешком на голове. Я слышала, как он кричал и плакал в своей камере первые два дня, звал какую-то женщину, кажетсяАлену, просил отпустить, говорил, что он не опасен, что он работал на стройке, а не воевал, что у него золотые руки и он может быть полезен. Его никто не слушал. Стены здесь глухи к мольбам. На третий день он замолчал. На четвёртый его заразили. Я не видела, как это произошло. Меня не пускают в блок «С», когда там проводят «активные фазы». Я только слышала его крик, короткий, полный ужаса и неожиданности. А потом наступила тишина.

Теперь он «материал». «Образец номер двенадцать». Белова не разрешает мне запоминать имена, но я запоминаю. Я должна помнить, кем они были. До того, как стали частью её безумного уравнения.

Первые часы казалось, что она победила.

Я сидела, сжимая в руках планшет, и смотрела, как в его глазах, в этих мутных, подёрнутых смертной пеленой глазах, вдруг промелькнуло что-то живое. Зрачки, расширенные и бесформенные, начали медленно сужаться, обретая нормальные очертания. Он перестал хрипеть и клацать зубами, этот звук, от которого у меня каждый раз кровь стыла в жилах. Он затих, и его взгляд, скользнув по стерильным стенам бокса, остановился на нас. На мне. Он смотрел на нас не с голодом, а с осознанным, животным ужасом. Ужасом человека, который вдруг осознал, где он находится и кем стал. Он даже попытался что-то сказать. Его губы, потрескавшиеся и посиневшие, зашевелились, но из горла вырвался только сиплый, нечленораздельный звук, похожий на «ы-ы-ы». Его руки, всё ещё пристёгнутые ремнями к койке, задёргались, пытаясь освободиться.

Евгения ликовала. Я никогда не видела её такой. Она отшвырнула свой блокнот, схватила меня за плечи и начала трясти, как трясут упрямый автомат с газировкой, который не выдаёт банку. Её пальцы, костлявые и сильные, впились в мою кожу.

— Вы видите⁈ Видите, Аня⁈ — кричала она мне в лицо, и её дыхание, пахнущее растворимым кофе и чем-то затхлым, обдавало меня жаром. — Зрачки! Реакция на визуальный контакт! Это победа! Я сломала код! Ещё немного, ещё пара итераций, и я смогу вернуть даже её! Мою Юлю!

Она отпустила меня и заметалась по лаборатории, хватая какие-то пробирки, графики, тыча в них дрожащим пальцем. Её пучок на голове растрепался, пряди выбились и прилипли к влажному лбу. Она была похожа на безумную пифию, только что получившую откровение.