Книга Право на жизнь, страница 191 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Она ошиблась. Как ошибалась всегда.

Через три часа у Павла начались судороги. Сначала мелкая, едва заметная дрожь в конечностях, которую я списала на холод. Потом тело вдруг выгнулось дугой с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что я услышала, как хрустнул его позвоночник. Этот звук сухой, резкий, словно сломали толстую ветку, я не забуду никогда. Его рот раскрылся в беззвучном крике, а из глаз, ушей, носа хлынула кровь. Но это была не алая, живая кровь, как у нас. Чёрная, густая, вязкая, словно отработанное машинное масло. Она заливала его лицо, стекала на белую простыню, оставляя на ней жуткие, глянцевые пятна.

Он затих. Абсолютно. Грудная клетка перестала вздыматься. На мониторах, пищавших у его изголовья, вытянулись ровные, зелёные линии. Евгения замерла, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. В лаборатории воцарилась такая глубокая тишина, что я слышала, как потрескивают лампы дневного света.

А через пятнадцать минут он «воскрес».

Но это был уже не Павел. Это был даже не зараженный. Это было нечто иное. Его глаза, которые только что смотрели на меня с ужасом и мольбой, теперь горели в полумраке багровым, потусторонним огнём. Он зарычал, низко, утробно, и этот звук вибрировал даже в моей груди. Одним резким, невероятно сильным движением он разорвал толстые кожаные ремни, которыми был пристёгнут к койке, словно это была гнилая паутина. Он вскочил на ноги, быстрый, ловкий, совершенно не похожий на неуклюжих, шаркающих мертвецов снаружи, и бросился на стекло бокса. Удар был такой силы, что я отшатнулась, а по толстому, армированному стеклу побежала паутина мелких трещин. Он ударил снова, и снова, и снова, не чувствуя боли, не останавливаясь, разбивая свои кулаки в кровавое месиво о неподатливую преграду.

Евгения действовала быстро, но без паники. Словно робот. Она подскочила к пульту управления и нажала несколько кнопок. С тихим шипением из вентиляционных отверстий в полу бокса повалил белый, тяжёлый газ. Она вырубила подачу кислорода. Она так и сказала, глядя на то, как мечется и задыхается за стеклом существо, бывшее когда-то человеком по имени Павел: «Перекройте кислород в отсек». Не «камера», не «бокс» — «отсек». Как для отработанного топлива. Как для мусора. Потом открыла пламя, он горел, как факел.

Я смотрела, как он мечется там, внутри, в агонии. Его багровые глаза, полные нечеловеческой злобы, нашли меня сквозь треснувшее стекло. Он смотрел на меня, и его разбитые губы шевелились, словно он пытался что-то сказать. Или проклясть. Я не знаю. Через минуту он рухнул на пол, захрипел и затих. Навсегда ли? Я не уверена. С тем, что она создаёт, ни в чём нельзя быть уверенной.

Я смотрела на его неподвижное тело, на чёрную лужу крови, растёкшуюся по белому кафелю, и понимала: её лекарство не лечит. Оно не возвращает. Оно создает что-то гораздо более страшное. Что-то, для чего у меня даже нет названия. Оружие. Новый вид. Или просто ошибку природы, которую она пытается выдать за чудо.

Я записала всё. Формулу, которую она использовала. Последовательность. Концентрацию. Время каждой стадии. Всё. Она не заметила, как я смотрела из-за её спины. Она считает меня своим инструментом. Пипеткой. Глазами, которые смотрят в микроскоп, пока она занята более важным. Инструменты не запоминают. Инструменты не анализируют. Инструменты не делают выводов. Но я — не инструмент. Я — человек, который будет жить. И который вынесет отсюда все её секреты.