Книга После маскарада, страница 80 – Юлия Лист

Некоторое время он листал работы отца, брата, некоторые труды и самого Константина Федоровича. Тем временем Петя и Леша, как два заведенных робота, наклонялись, собирали книги и втискивали их на полки. Дотошный Воробьев иногда замирал перед шкафом, вынимал те книги, которые, как ему казалось, стояли не на своих местах, и перекладывал.

— Психохирургия! – вдруг выкашлянул Мезенцев, и парни дружно обернулись к нему. Поднял голову и Грених.

— Получается, что ваш брат, Максим Федорович Грених, занимался психохирургическими манипуляциями методом… – следователь прищурился, – методом Бухкарда?

— Буркхарда, – послышался из-за горы книг голос Пети, который никогда не мог устоять перед соблазном кого-нибудь поправить.

— Буркхарда, – повторил Мезенцев и, оторвав взгляд от обложки, посмотрел на Грениха в ожидании ответа.

— Да. Он учился и работал у Бехтерева в Психоневрологическом университете.

— В Ленинграде?

— Да.

— Хм, вон оно как. А вы, Константин Федорович, тоже проводили подобные операции?

— Нет.

— «О важности разности и сходстве в запоминании, обучении и воспроизведении под гипнозом и без», – прочел Мезенцев на другой обложке. – И гипнозом тоже занимался?

— Да. В те времена научная сторона гипноза стала привлекать внимание многих психиатров, физиологов и неврологов.

— Понятно. А почему в «Психохирургии» только тридцать страниц? Где остальное? Здесь точно ножом вырезали.

— Хотел бы и я знать.

— Очень интересно, очень. Получается, что в вашей семье много уделяли внимания таким непростым медицинским вопросам. Что ж вы мне тогда не сообщили, что нашли на теле Куколева признаки проведенной такой операции? – улыбнулся Мезенцев и вновь зажмурился, когда щеку перекосило от спазма. Грениху показалось, что тот разыграл на лице пантомиму злого шута.

— Собирался, – он посмотрел на Петю, не умеющего держать язык за зубами. Ведь прошено было – пока не говорить никому. – Не был до конца уверен.

— Ну тогда я готов выслушать ваши соображения сейчас.

Грених глянул на следователя исподлобья. Ярость комом стояла в горле. Он и понимал, что тот всего лишь выполняет свою работу, но во второй раз подобный допрос, какой был в 18-м, теперь казался гадкой насмешкой. Грених подавил злость и монотонным голосом сообщил все, что знал о трепанациях в рамках психокоррекции.

Следователь внимательно слушал.

— Где сейчас ваш брат?

— Он умер в Сальпетриере – в психиатрической клинике, во Франции, – металлическим тоном произнес Грених, чувствуя, что говорит форменную ложь, непроверенные факты. Но у него были только эти сведения.

— Посчитал верным уехать за границу?

— Да.

— Вы никогда ничего о нем не рассказывали.

— Вы не спрашивали.

О родственниках, бежавших из России в дни революции, принято было молчать, от них принято было открещиваться, считать пропавшими без вести, мертвыми, не помнить, где похоронены их тела. Это знал и Грених, и Мезенцев, который наверняка тоже имел кузенов и кузин, тетушек или дядюшек, а может, и более близких родственников, которые осели где-нибудь за пределами Советского Союза и жили себе счастливо. Но, задавая Грениху подобные вопросы, он не мог не испытывать тайного удовольствия помучить пойманного с поличным на якобы лжи товарища, поковырять пальцем в старой ране, заставить почувствовать зыбкость почвы под ногами.