Книга После маскарада, страница 77 – Юлия Лист

— Я сам открою, – предчувствуя неладное, поднялся Грених. – А ты незаметно идти в кухню, а потом, когда дверь будет свободна – в школу. Если что, ты ушла раньше, пока я спал. И костюмы не забудь.

С горящими от возбуждения глазами Майка схватила сверток и выскочила в кухню.

Грених протиснулся между вещами, выставленными в коридоре, и отворил дверь. На пороге стоял перепуганный и запыхавшийся Петя.

— Скорее, Константин Федорович, в Денисовский переулок, там, в квартире Риты Марино, все в черной пене. Агенты из угрозыска, Сергей Устинович – все уже там! Он вас велел позвать.

— Мертвые есть? – сорвалось с языка.

— Нет, слава богу, все живы, только циркачи были заперты во второй комнате и выломали дверь, чтобы выбраться.

— Рита тоже там?

— Там. Говорит, пришла в пять, а в доме погром.

Грених вернулся за плащом, по пути он заглянул в кухню, где Майка была одна – стояла у плиты, прижимая сверток к груди, над ее головой парусами развевались соседские наволочки и полотенца. Он подмигнул ей и бросился за Петей. Внизу стояла служебная машина Мезенцева с шофером – черный «Рено MT». Домчали минут за десять.

Почему у нее в квартире? Предупреждение? Угроза?

У дома № 24 по Денисовскому переулку уже стояло несколько машин, были фоторепортеры с зеркалками на шее и фотографы со штативами и тяжелыми пресс-камерами. На лестнице толпились любопытные квартиранты этого дома. Рита вышла на площадку в глухом темном платье под горло, на руках перчатки, волосы растрепаны, в лице потерянность и усталость, под глазами синие круги. Она увидела Грениха, протиснулась сквозь толпу, оттолкнув какого-то назойливого спецкора, и бросилась к нему на шею.

— Ничего не понимаю, клянусь, ничего не понимаю!

Тут же из квартиры шагнул Мезенцев и протянул профессору руку. Грених ответил на рукопожатие.

— Товарищ профессор, следуйте за мной.

И, повернувшись назад, бросил стоящим за спиной стажерам Леше Фролову и Пете:

— Вы здесь побудьте, не впускайте никого.

Они вошли в комнату, по-утреннему озаренную летним солнцем, светящим в окно не прямо, а откуда-то сбоку, но все же каждый уголок, каждый шрам на стене в желтых с золотисто-пурпурным узором обоях, каждая трещинка на дверцах деревянного буфета были залиты рассветным эфиром. В воздухе летали беспечные пылинки, на полу лежали косые тени от рамы, на деревянном столе блестела стеклянная бутылка из-под молока с букетиком подвявших пионов. Композиция «московское утро». Ослепленный Грених не сразу заметил беспорядка. В квартире этой он всегда бывал лишь под вечер или ночью и такой освещенной ее еще не видел.

Сквозь светлую картинку московского утра принялись проступать неприятные детали: черные, пористые брызги на стенах и на шторах, снятая с петель надтреснутая дверь, поваленный стул, перевернутый геридон, черная, камнем застывшая масса облепила подоконник. Проступали следы обыска: буфет, оказывается, был приоткрыт, у стены лежали выпотрошенные тюфяки, какие-то вещи. А в дальнем углу неподвижно стояли чернолицая африканка и грузная понурая фигура силача, повесившего голову и руки, как повинившееся дитя. Клетки с животными были накрыты одеялом с кровати, из-под него квохтала сойка и раздавалось шуршание питонов.

— Ну, – протянул следователь, – видите, в чем…