Книга Во сне и наяву, страница 64 – Татьяна Бочарова

Толик по-прежнему продолжал великодушно принимать мое поклонение, считая его чем-то само собой разумеющимся. При этом он почти не проявлял ко мне ответной теплоты, и с течением времени такое положение вещей начало меня угнетать.

Я стала мечтать о большем, чем просто стоять в уголке и любоваться его исключительной внешностью. Часто перед сном, в полудреме, воображение рисовало мне заманчивые сцены, в которых мы с Толиком были ровней, относились друг к другу с одинаковой нежностью и преданностью.

Я тайно и страстно ждала, чтобы он увидел во мне не только служанку, ощутил хоть какой-то интерес.

Но Толик упорно демонстрировал лишь пренебрежение.

Иногда его поведение доводило меня до отчаяния и слез, которые я героически сдерживала, пока не оказывалась за пределами палаты.

Анфиса несколько раз видела, как я плачу, но не пыталась утешать – наоборот, глядела выразительно и скорбно, мол, так тебе, дурехе, и надо. Влад делал вид, что не замечает моих страданий, Светка, по обыкновению, насмешливо морщила аккуратный носик.

Из всех только Жанна, пожалуй, относилась к моим чувствам с наибольшим пониманием. Она же меньше других испытывала неприязнь к самому Толику, стараясь закрывать глаза на его угрюмость и неприветливость.

С Жанной мы пару раз беседовали по душам. Она поведала мне о несчастной любви, которая случилась с ней в юности, когда ей было немногим больше, чем мне сейчас.

Ее печальная история стала для меня слабым утешением. Я ежедневно гляделась в зеркало и видела одну и ту же картину: маленькая, некрасивая, худая. К такой нельзя относиться всерьез, по-настоящему…

…Летом Марина Ивановна затеяла в интернате грандиозный ремонт. Решено было на три месяца максимально освободить помещение от воспитанников. Кто-то уехал к родственникам, кого-то положили в больницу на профилактическое лечение. Те же, кого считали почти здоровыми или выздоравливающими, были отправлены директрисой в лагерь. Среди них оказались и мы с Владом.

Впервые за два с половиной года я очутилась среди обыкновенных здоровых детей, которые понятия не имели о том, что такое корсет, вытяжка, гипс, массаж и прочие специфические интернатские термины. Они бегали, резвились, играли в вышибалы, ныряли с шатких мостков в мелкую извилистую речушку, протекавшую близ лагерной территории.

И я стала резвиться вместе с ними. Плавала, загорала, вечерами ходила с девчонками на танцы, где стояла, подпирая стенку, завистливо глядя на танцующие пары.

Так незаметно проскочили июнь и июль. Настал август, теплый, солнечный, с отяжелевшими от урожая яблонями в садах, подоспевшими в лесу грибами.

Как-то вожатая увела весь отряд в грибной поход. Я осталась, так как чувствовала себя неважно – впервые в жизни ко мне пришло обычное женское недомогание.

Поначалу я лежала в постели, но скоро боль в животе утихла, и мне стало скучно. Я побродила по палате, затем вышла во двор. Лагерь был пуст: до обеда все отряды разошлись кто куда.

Не зная, чем занять себя, я не спеша прогуливалась по аллее, ведущей к центральному входу. Корпуса остались далеко позади, вокруг высились стройные молодые топольки, между ними теснились живописные кусты бузины и жимолости.

Отчего-то я вдруг вспомнила Макаровну. Старуха так ни разу и не приехала в интернат, очевидно, долгая дорога была ей не по силам.