Книга Во сне и наяву, страница 62 – Татьяна Бочарова

— Они умерли.

— Кто? – не понял я, решив, что мать бредит спьяну.

— Дети. – Она осторожно пошевелила затекшими плечами, поморщилась от боли и вдруг рассмеялась. Звонко, на всю комнату. – Чего ты не понимаешь? Они все умерли. Четыре палаты, девять человек.

Мне захотелось зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не видеть ее жуткого оплывшего лица и не слышать этого дьявольского смеха.

…Потом, постепенно, она пришла в себя. С ней случилась истерика. К тому моменту я уже понял, что произошло.

Лекарство оказалось не только просроченным, но и смертельно опасным. Послеоперационные больные, которым его дали, погибли в течение нескольких часов.

Это случилось утром. За главврачом тут же приехали из милиции, а следом и за отцом. Он уговорил временно не забирать мать, и та осталась дома, дожидаться меня… – Толик умолк. Молчал он долго, очень долго. В какое-то мгновение я подумала, что больше он не скажет ничего. Да мне уже достаточно было только что услышанного.

Однако он заговорил вновь:

— Так вот, Василек. Видишь, как бывает: в одну минуту можно потерять все. Семью, дом, друзей, которые стали при виде меня отворачиваться, не подавали руки.

Был суд, мать и отца признали виновными и приговорили к десяти годам заключения. Я остался с бабкой, отцовой матерью, – та специально прилетела из Риги, вся в слезах и соплях. Я ее ненавидел. Я всех ненавидел – бывших друзей дома, которых у нас всегда было в избытке и которые моментально испарились, лишь только за родителями захлопнулась дверь следственного изолятора. Одноклассников, прежде дороживших моей дружбой, а теперь презрительно глядящих мне вслед. Девчонок, раньше славших мне на уроках записочки с нежными признаниями, – ни одна из них не подошла, не сказала ни слова сочувствия.

Они шептались за моей спиной, я слышал жуткое слово «убийцы». Так отныне называли моих родителей, которых я, несмотря ни на что, все равно продолжал любить.

После этого ты скажешь, что потерять ребенка так уж страшно? – Толик глянул на меня вопросительно и требовательно. Я не посмела ответить ни «да», ни «нет», просто сидела перед ним и молчала.

— Закрой форточку, холод собачий, – велел он.

Я взяла из его рук окурок, выкинула в окно и прикрыла фрамугу. Я уже знала, что он скажет дальше. Почти. Не хватало лишь деталей.

— Тогда тоже было холодно, – произнес Толик негромко, будто замороженно. – Заканчивался январь. Бабка с утра уехала в тюрьму, повезла передачу. Я остался один. Ходил по пустой квартире, как тигр по клетке. Мне хотелось залезть на стенку от тоски и отчаяния.

А потом я услышал, как кто-то с улицы зовет: «Толик, Толик!» Голос был тонкий, девчачий. Я подошел к окну, открыл створку. Лицо тут же обожгло ледяным ветром.

Внизу по двору бегал белый щенок, а незнакомая девчонка лет восьми-девяти звонко и пронзительно кричала ему:

— Толик. То-олик! Ко мне!

Она звала щенка! А я думал – меня. Глупо надеялся, что кому-то еще нужен, кроме бабки.

Я стоял у окна и глядел на щенка и его хозяйку. Долго, пока они не нагулялись и не ушли домой. Я почему-то совсем не чувствовал холода и вообще не ощущал, сколько прошло времени.

Очнулся я только, когда в дверях завозились. Это вернулась бабка. Еще секунда, и она была бы тут как тут, ругая меня за то, что я выстудил квартиру.