Книга Во сне и наяву, страница 59 – Татьяна Бочарова

Вечером, зайдя к Толику, я обнаружила в палате Анфису. Она сидела напротив него за столом, они о чем-то беседовали вполголоса.

Меня мгновенно охватил ужас, что Анфиса как-то помешает нашему общению: нажалуется на Толика Марине Ивановне, и та выгонит его из интерната или запретит мне ходить к нему. Однако я постаралась взять себя в руки.

В самом деле, что она может? Я не нарушаю интернатский режим, о моих проделках во благо Толика никто не догадывается, а если Анфиса и подозревает что-нибудь, то все равно не сможет доказать мою вину. Стало быть, нужно соблюдать спокойствие и хладнокровие, и все будет в порядке.

Я стояла у двери и как ни в чем не бывало глядела на Анфису, даже ухитрилась выдавить подобие улыбки.

Она тоже сдержанно улыбнулась и проговорила:

— Богатой будешь. Мы как раз о тебе говорим.

— Обо мне? – Я сделала удивленные глаза.

— Да. О том, что ты безответственно относишься к своим талантам, тратишь время впустую. Тебе необходимо взглянуть на себя со стороны.

Я бросила беглый взгляд на Толика. Тот сидел, сложив руки на груди, недобро прищурившись. Очевидно, не так уж мирно они с Анфисой беседовали, как могло показаться поначалу.

— Что такого я делаю? – нахально спросила я.

— Не надо, – попросила Анфиса мягко. – Не разговаривай со мной в таком тоне.

— В каком?

Она встала из из-за стола. На секунду наши взгляды скрестились, как мушкетерские шпаги. Ее лицо дернулось, точно от боли.

— Дура! – Голос Анфисы прозвучал непривычно резко и даже грубо. – Самая настоящая дура. Бог дал тебе блестящие мозги и цепкую память, и для чего ты используешь все это? Для кого? Посмотри! – Она, не оборачиваясь, кивнула в сторону Толика. – Посмотри хорошенько! Знаешь, кто ты для него?

— Друг, – сказала я тихо, но твердо.

— А! – Анфиса безнадежно махнула рукой и быстро направилась к двери. Поравнявшись со мной, она приостановилась, будто раздумывая, не уволочь ли меня отсюда силком, коротко качнула головой и вышла за порог.

Мы с Толиком какое-то время молчали, исподлобья глядя друг на друга. Потом он усмехнулся:

— А эта камбала тебя здорово любит.

Я в который раз подивилась его способности выдумывать всем и вся язвительные, но меткие и подходящие прозвища. В Анфисе действительно было что-то от камбалы – может быть, в сухости черт, в прическе, всегда гладкой, разделенной аккуратным прямым пробором, в тонких, поджатых губах.

— У нее погибла дочка, – проговорила я негромко, стараясь объяснить Толику неуемное Анфисино рвение.

— И тебе ее жаль. – Он не спросил, а подтвердил, неодобрительно нахмурив брови.

Я неуверенно кивнула:

— Жаль.

— Думаешь, это самое страшное, что случается в жизни? – Толик смотрел на меня странно, как никогда раньше: очень пристально, пристрастно, словно чего-то ожидая.

— Я… не знаю.

Я действительно не знала. В моей жизни довольно было всяких ужасов: пьяная полусумасшедшая мать, голод и холод раннего детства, болезнь, страх, вечное одиночество. Однако, глядя на Толика, я вдруг почувствовала, что есть что-то еще, гораздо более тяжкое и невыносимое, чем все то, о чем я сейчас подумала.

Ладони мои стали холодными и влажными от волнения. Я интуитивно угадала, что Толик готов рассказать мне о себе что-то важное, тайное, то, о чем он, скорее всего, не говорил никому. Он хочет этого, но колеблется.