Книга Анна Павлова и священный рубин, страница 47 – Юлия Алейникова

А спустя много лет мы с Ириной случайно встретились на московской улице. Она была так же хорошо устроена, как и сейчас, наверное, у Ирины такой дар – избегать превратностей судьбы? Не знаю. Но несмотря на то, что ее первого мужа репрессировали, она была счастливо замужем во второй раз, муж занимал хорошую должность, принял ее сына как родного, она танцевала в Большом театре. А у меня тогда в жизни была черная полоса. Я очень нуждалась в помощи, я была на грани гибели. И вдруг такая встреча! Я очень обрадовалась Ирине, рассказала ей все. А она… она была смущена нашей встречей. Я выглядела тогда ужасно, плохо одета, не причесана, стыдно сказать, но я тогда пила. В общем, такое общество вряд ли было бы кому-то приятно, но Ирина уж очень хотела от меня отделаться, без всякого сочувствия, без жалости, скорее с брезгливостью. И тогда, чтобы как-то сбить с нее спесь, я бросила пустое обвинение в том, что это она украла камень, и знаете, увидев ее реакцию, я вдруг поняла, что так оно и есть. Наверное, это было некрасиво с моей стороны, потому что она все же помогла мне, – с виноватой улыбкой пояснила Нина Александровна. – Желая как можно скорее отвязаться от меня, Ирина дала мне довольно крупную, по тем временам просто невозможную для меня сумму денег, и это помогло мне снова встать на ноги. Я уехала в Ленинград, устроилась преподавателем в танцевальную студию дома пионеров, на Выборгской стороне, потом во Дворец пионеров, потом уже перед самой войной в Вагановское училище. Я даже в эвакуацию не уезжала, пережила всю войну в Ленинграде. Семьи у меня нет, ни детей, ни мужа, – вздохнула она и уже бодрее добавила: – Но я люблю свою работу, учениц и по-своему счастлива. А что касается Ирины и рубина, не исключаю, что она могла его просто стянуть у Анны Павловой, даже не думая, что совершает кражу, просто из озорства или глупости. А теперь вы расскажите мне, из-за чего этот разговор? – взглянула она в глаза майору.

— В эвакуации Ирина Лукина продала эту подвеску дяде своего будущего мужа, профессору Баженову, а несколько дней назад в квартиру профессора проникли грабители, разбили голову хозяину квартиры и украли подвеску, притом что она хранилась не на виду, а в потайном месте, а на виду были другие ценные вещи.

— Ясно. Ну что ж, надеюсь, вы найдете вора. Одно могу сказать точно: это была не я.

— Я в этом уверен, но все же, – чуть смущенно проговорил майор; Обухова ему отчего-то очень понравилась, – где вы были с девяти утра до часу дня пятнадцатого апреля?

— Здесь, в училище. У меня шли уроки. Вы можете уточнить в учебной части, – спокойно посоветовала Нина Александровна.

Майор действительно зашел в учебную часть. Симпатии симпатиями, но совесть его была чиста. У Обуховой было алиби. Да и вообще о ней хорошо отозвались и завуч, и секретарь, отчего майору стало на душе приятно и радостно, причем совершенно беспричинно.

Ленинград. 20 апреля 1950 г.

От Вагановского училища до дома Баженовых ходу было минут пять, от силы десять, но майору пришлось сделать круг по Манежной площади вокруг сквера, постоять перед недавно открытым Зимним стадионом, поглазеть на молодых подтянутых атлетов, спешащих на тренировку, прежде чем отправиться на разговор к Клавдии Филимоновне. Ему было никак не настроиться на рабочий лад, всю дорогу в голову лезли всякие глупости. О том, что почки на деревьях полопались, что скворцы уже прилетели и теперь деловито снуют по газонам Екатерининского сада, что небо сегодня какое-то удивительно яркое, и прочие глупости. И ему понадобилось несколько раз обойти площадь, чтобы собраться с мыслями.