Книга Анна Павлова и священный рубин, страница 50 – Юлия Алейникова

— А вы по какому делу? – присаживаясь на широкий кожаный диван и приглашая гостя, спросила Мария Дмитриевна.

— Я из уголовного розыска, по поводу Баженовых.

— Баженовых? – На лице Марии Дмитриевны отразилось глубочайшее удивление. – А что с ними случилось и почему вы решили обратиться ко мне? Я уже много лет не общаюсь с этим семейством.

— Понимаю, – кивнул головой майор. – Но меня интересует одна довоенная история. Мне известно, что после смерти вашего мужа вы приходили к Баженовым и требовали вернуть какую-то ценную вещь, принадлежавшую вашему мужу, или заплатить за нее.

— Вот оно что, – помрачнела Мария Дмитриевна. – Неужели эти негодяи решили спустя столько лет обвинить меня во лжи?

— Нет, что вы. Вас никто не обвинял, и, насколько я понимаю, Клавдии Филимоновне не очень хотелось вспоминать ту историю. Мы узнали о ней от третьего лица.

— Если меня ни в чем не обвиняют, то к чему этот разговор? Я их давно простила и забыла и, признаться, не имею желания вспоминать, – проговорила она крайне сухо, сложив руки на груди, словно защищаясь от майора.

— Я обязательно объясню вам все, но сперва, пожалуйста, ответьте на мои вопросы, – твердо проговорил майор.

Мария Дмитриевна искоса взглянула на гостя после долгой паузы.

— У меня ведь все равно нет выбора. Не так ли?

— В общем, да.

— Да. Я была у Баженова и просила его вернуть принадлежавшую мужу гемму. Это была очень ценная и единственная стоящая вещь, которая у нас осталась. Семья моего мужа вела свою родословную с петровских времен, когда первый из Рубцовых смог за счет ума и напористости выбиться в люди, окончить университет и дослужиться до профессорского звания. С тех пор все мужчины в нашей семье шли по научной части.

Эта квартира когда-то принадлежала моему свекру, он был профессором Петербургского университета, сейчас табличка с его фамилией висит в вестибюле факультета. Но в годы революции к нам несколько раз приходили люди с мандатами – реквизировать ценности. Вынесли все. Даже обручальные кольца, – с незабытой обидой и горечью в голосе рассказывала Мария Дмитриевна. – Хорошо хоть, не убили. Так вот, гемма имела весьма непривлекательный вид, лежа на видном месте, и внимания их не привлекла.

Когда умер муж, мы находились в очень сложном положении. Я не работала. Муж долго болел, все сбережения ушли на лекарства, дочь потеряла мужа и работу, а еще внук был маленький, в общем, было очень трудно. – За этими скупыми осторожными словами стояла трагедия семьи, знакомая и понятная майору. Дочь потеряла сперва мужа, потом работу – кто пережил конец тридцатых годов, без лишних объяснений сразу понимал, о чем идет речь, а потому никаких уточняющих вопросов задавать Марии Дмитриевне майор не стал. – Я знала, что незадолго до смерти мужа Баженов приходил навестить его и попросил разрешения взять гемму для изучения. Муж позволил. Они были знакомы долгие годы. Баженовы бывали у нас в гостях, мы у них, мы считали их порядочными людьми, ничто не предвещало… Потом муж умер. После похорон мне не на что было купить хлеба. Я позвонила Борису и попросила его вернуть гемму, сказала, что хочу ее продать. Думала, может, он заинтересуется. У него имеется весьма ценная коллекция всяких восточных древностей. Но Борис сказал, что муж подарил ему гемму и возвращать он ее не собирается, – с плохо скрываемым возмущением проговорила Мария Дмитриевна. – Это была абсолютная ложь. Я лично слышала их разговор. Что можно утаить за такими перегородками?