Книга Загадка королевского гобелена, страница 45 – Адриен Гётц

Три изображения, которые герцог, отвергнутый братом и невесткой, пытался продать Адольфу Гитлеру! Да, это наделает шуму! Основополагающий образ британской монархии, три заключительные сцены, которые все считали утраченными во тьме времен, завершение Bayeux Tapestry^[97]: победа в битве при Гастингсе, вступление Вильгельма в Лондон, коронация Бастарда-Завоевателя в Вестминстерском аббатстве.

Тысячи глаз рассматривали эту фотографию, обошедшую весь мир, снобы со всего света, преклонив колено, придирчиво изучали этот репортаж из дома Виндзоров, и ни один из них, кроме Вандрия, не заметил этой детали. Никто, вероятно, кроме Елизаветы, королевы-матери, и королевы Елизаветы Второй, пришедших в бессильную ярость. Миссис Уоллис и Эдуард хранили в своем парижском доме последние метры Гобелена из Байё, ключевой образ английской монархии. И пустили их на диванные подушки.

* * *

Вандрий уже сам не понимал: то, что он вслух рассказывает себе последние две минуты, – это выдумка или реальность? Он крикнул, чтобы услышать звук собственного голоса:

— Невероятно, немыслимо, я открыл это первым!

Остается узнать, как англичане заполучили нормандское полотно. Почему никто об этом не упомянул, почему ни один историк, похоже, не был допущен к их осмотру. И еще одна, самая главная загадка: что именно заставило Эдуарда Восьмого захватить с собой эти фрагменты после отречения от престола?

После смерти своего дяди, герцога Виндзорского, Елизавета, нынешняя королева, приехала в Париж. Эти снимки тоже есть. Вандрий достает их из конверта. В газетах писали, что наутро после кончины герцога Филипп Эдинбургский, муж королевы, тоже приехал и стал жечь какие-то письма. Может быть, переписку с Гитлером? Вероятно, но, главное, Вандрий ничуть не сомневается: Филипп прибыл, чтобы забрать и увезти с собой в Лондон три диванные подушки, которые ставили под сомнение законность английской монархии.

Последняя проверка. Вандрий ищет обложку немного потрепанного журнала «Пуэн де вю – Имаж дю монд»^[98]. В восьмидесятые годы, сразу после смерти миссис Уоллис, там напечатали репортаж с фотографиями дома. Опустевшие помещения. Диван стоит на том же месте, но на нем другие, уродливые подушки: герцогиня собственноручно вышила портреты своих пятерых мопсов – подушки с собачками, это очаровательно, не правда ли? – а самая младшая высунула язычок.

Остаются два вопроса, говорит себе Вандрий: почему Эдуард Восьмой после отречения завладел историческим сокровищем? А главное – и это существенно, – почему эти три изображения были столь секретными? Что в них такого компрометирующего, что их никогда не выставляли ни в одном музее: ни в Национальной галерее, ни в Музее Виктории и Альберта, ни в Британском музее вместе с фризами Парфенона? Почему их не обменяли на «Джоконду», от которой Франция могла бы таким образом избавиться, почему не передали на временное хранение в Музей Байё?

Коронация 1066 года – это важно, это история Франции, как и крещение Хлодвига, но в этом нет политической подоплеки. Это не интересовало нацистов. А также консерваторов, лейбористов, ирландских автономистов и кого бы то ни было.

В этой истории чего-то не хватает. Пенелопа вряд ли знает больше. Разве что про эти вышивки на подушках. Возможно, она даже держала их в руках.