Книга Хранители Севера. Хаос, страница 105 – Оливия Мун

Сегодня — новый день, а он всё ещё здесь. Он сбежал из крепости, от всех глаз и голосов, чтобы больше не слышать эти бесконечные, удушающе надоедливые вопросы, от которых сводило скулы и закипала ярость:«Что случилось? Почему ты стал таким? С тобой всё хорошо?!»Как же ему до боли, до хрипоты в горле хотелось закричать им в ответ:«Нет! Ничего не хорошо! И уже никогда не станет! Вы слышите? Никогда!»

Здесь, в разреженном ледяном горном воздухе, он мог наконец позволить себе рухнуть окончательно. Кричать до кровавой хрипоты, бить кулаками о скалы до переломов, сдирая кожу в месиво. Никто не услышит его стонов. Никто не увидит, как его душа, уже истерзанная до основания, снова и снова ломается на тысячи острых, режущих изнутри осколков. Потому что только здесь, в этом забытом богом, людьми и самой судьбой месте, он мог позволить себе проживать всё заново — каждый мучительный миг, каждую проклятую, застывшую секунду. Здесь он мог страдать без маски, без притворства, без этой дурацкой необходимости говорить «всё хорошо». И если однажды сердце не выдержит и сорвётся, то пусть это произойдёт здесь. Не в шумном, полном жизни городе, не среди ничего не подозревающих, счастливых людей. Чтобы не стать угрозой снова, и чтобы эта история не повторилась.

Астра.

Он звал её имя во снах, шептал в полудрёме, выкрикивал в кошмарах каждый день, каждую ночь. Просыпался посреди темноты в холодном поту, отчаянно хватая ртом сырой воздух — от реальности, где её больше нет и никогда не будет. Ведь он больше никогда не почувствует её запаха, никогда не коснётся мягкой, тёплой линии её губ. Никогда не увидит, как зажигается тысячей искр её улыбка, преображая вокруг всё, даже самое хмурое небо. Она исчезла, растворилась в небытии, как дым, а он остался — сломанный, пустой, никому не нужный сосуд, наполненный до краёв лишь едкой болью и виной. И каждый вдох в этой сырой пещере был отдельным проклятием, которое он добровольно выбрал себе в наказание. Наказание за то, что он всё ещё дышит. За то, что его грудь поднимается и опускается, в то время как её нет. И тогда Бернар закричал. Дикий, горловой, нечеловеческий крик вырвался из самой глубины груди. Он разнёсся по замкнутым каменным стенам пещеры, ударяясь глухим эхом о своды, заставляя воздух вибрировать и дрожать, но, как всегда, стены не рушились и не подавали вида, что слышат. Рушился и трещал по швам, рассыпаясь в прах, только он сам.

Вскоре, как ответ, из самых глубин пещеры, из той чёрной, живой вуали мрака, что клубилась в дальних углах, поднялся смех. Холодный, тягучий, лишённый всякой теплоты и смысла. Он скользил по воздуху, как змея, обвиваясь вокруг его позвоночника, оставляя после себя мерзкий след страха и глухого отвращения.

— Пришёл… — глухо, почти беззвучно прошептал Бернар.

Он резко вскинул голову, впиваясь воспалённым, безумным взглядом в пустоту перед собой, и сжал виски обеими руками так, что костяшки пальцев побелели, пытаясь выдавить этот навязчивый, отвратительный звук из своего сознания. Он пришёл. Опять. Тот самый голос, что вечно шептал на самой грани рассудка, тень, которая не просто преследовала, а питалась его болью.

Хаос.

— Убийца… — зашелестело у самого уха, и голос проскользнул по влажным, холодным стенам, будто сам ветер в расщелинах ожил, наполняясь злобной, человеческой издёвкой. — Ты насквозь пропитан её кровью, до самого нутра, и это… прекрасно. Такой насыщенный, густой аромат отчаяния.