Книга Хранители Севера. Хаос, страница 106 – Оливия Мун

— Уходи!

Его собственный крик был слабым, бессильным. Смех, доносившийся из темноты, лишь усилился, множась в сотне эхо. Он уже не звучал где-то далеко — он был везде. Сочился из каждой щели скалы, пульсировал в каждой тени. Он стал неотъемлемой частью этого места и, что страшнее, частью его самого.

— Куда нам уйти? — с притворной, сладкой и ядовитой нежностью прошептал голос, обволакивая его сознание. — Мы не гости, которых можно вежливо выпроводить за дверь. Мы — это ты. И ты — это мы. Мы в твоих костях, в твоей крови, в каждом шраме на твоей коже и в каждом кошмаре за твоими веками. Мы дышим, когда ты засыпаешь. Мы шепчем, когда ты пытаешься молчать. Мы любим эту боль, особенно когда ты пытаешься её ненавидеть. Мы часть тебя, Бернар, и всегда ею будем.

Мышцы на его скулах вздулись буграми, зубы с сухим, скрежещущим звуком сжались так, что, казалось, вот-вот раскрошатся. Он не хотел этого слышать, не сейчас, не снова, не после той короткой, мучительной тишины. Подогнув ноги к груди, он прижал голову к коленям, сжав затылок, пальцы впились в кожу и побелели от напряжения. Дыхание сбилось в прерывистые, судорожные всхлипы, всё тело сотрясала мелкая дрожь.

— Ты злишься?

Бернар не ответил. Он никогда не отвечал напрямую, наивно надеясь, что молчание, игнорирование ослабит хватку этого голоса, заставит его замолчать. Но тот, наоборот, только крепче, глубже врастал в его плоть и разум.

Хаос низко, с наслаждением, как гурман, смакующий изысканное блюдо, рассмеялся.

— Злишься… Потому что один. Потому что сам себя изгнал в эту каменную могилу. Ты сбежал от них, от себя, от неё… Но ведь это ты выбрал этот путь. Ты сам принёс её в жертву.

Наконец он открыл глаза. Острый, почти животный взгляд прорезал тьму, и Хаос где-то в глубинах этого места понял: они дошли до самой сути. До того единственного имени, той единственной картинки в голове, что всегда делала юношу уязвимым. До той боли, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не зарастёт и не затянется.

— Нет! Это не я! — выкрикнул он, срываясь в хрип. — Это ты! Ты вселился в меня! Ты заставил мои руки сделать это! Это ты убил её, а не я! Я бы никогда… никогда…

Смех. Теперь совсем близко, прямо за спиной, будто кто-то встал вплотную. Ледяное, влажное дыхание коснулось мочки уха, и шёпот прозвучал почти ласково, по-дружески:

— Разве?

Он попытался отшатнуться, но тело не слушалось, или не хотело слушаться.

— Слабый… слабый… слабый, — зашипел голос уже внутри его черепа. — Ты сам желал этого. Мы всегда были едины, наши желания — одно целое. Ты сам позвал нас в тот самый миг, когда впервые по-настоящему возненавидел себя и весь этот мир. Мы — твои верные, преданные слуги, исполнители самых сокровенных, самых тёмных желаний. Ты жаждал боли? Получай её сполна. Ты молил о силе, чтобы ни от кого не зависеть? Она теперь твоя. Ты захотел крови… И пролил её целой рекой. И ты наслаждался этим, помнишь? В тот самый миг, когда её жизнь угасала у тебя на руках, ты чувствовал не ужас… ты чувствовал ликование.

— Нет! — взревел он, и вскочил на ноги, ослеплённый яростью и отчаянием, готовый разорвать что угодно, даже собственное тело, лишь бы заглушить эти слова.

Бернар бросился вглубь пещеры, в самую густую темноту, не видя дороги, спотыкаясь о острые выступы скал и разбивая колени. Он метался, как загнанное животное, размахивая кулаками, которые со свистом рассекали воздух. Он бил по холодным камням, по скользящим теням, по самому мраку, но темнота лишь молча поглощала его бессильную силу, отвечая на каждый удар всё тем же многоголосым смехом. Он в ярости бился о шершавую стену, пока костяшки его пальцев не превратились в кровавое, липкое месиво, смешиваясь с каменной пылью.