Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 59 – Мира Аллен

— Ты можешь идти без украшений? — спросила Марья, не оборачиваясь.

— Это не украшения. Это настроение.

— Убери настроение с ветки. Оно застряло.

Клава засопела и принялась отцеплять гирлянду.

Когда тропа вывела их ближе к лесной границе, впереди послышались шаги. Быстрые, сбивчивые. Потом между деревьями выскочил Варнава — тот самый мальчишка, который утром гонял козу у деревни. Без козы, что уже само по себе говорило о серьёзности положения.

Он остановился, увидел Марью, потом Велеслава, потом Клаву с гирляндой, открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Тётка Марья…

— Если ты скажешь «поздравляю», я отправлю тебя обратно за козой и велю ей тебя воспитывать.

Мальчишка поспешно замотал головой.

— Там у вашей избы все собрались. Баба Параска, Ульяна, староста… Агафья тоже.

Марья почувствовала, как внутри похолодело.

— Что делает Агафья?

— Велела каравай печь. Сказала — по старому слову. Чтобы обряд укрепить.

Велеслав стал неподвижным.

— Какой каравай? — спросил он.

Варнава сглотнул.

— Свадебный. Только он…

— Что?

Мальчишка посмотрел на Марью почти виновато.

— Он шевелится.

Клава восторженно ахнула.

— Живой каравай! Я знала, что праздник будет особенный!

Марья не стала даже смотреть на неё. Нить на её запястье на миг снова потемнела, а красный узел вспыхнул в ответ, удерживая чужой холод.

Велеслав и Марья переглянулись.

За их спинами мшаная избушка тихо скрипнула, будто предупреждала: ночь закончилась, но испытание — нет.

И Марья поняла: пока они ночью удерживали дверь, кто-то в деревне уже открыл другую.

Утро пришло серым лесным светом.

Марья проснулась не от стука, не от чужого мокрого голоса и не от того, что избушка снова решила воспитывать её потолком. Она проснулась от тишины. После ночи, в которой стены дрожали, дверь держала невидимый напор, а за окном что-то с корневым знаком называло её избранной, эта тишина казалась подозрительной до неприличия.

Некоторое время Марья лежала неподвижно, прислушиваясь. Печь ровно потрескивала. За окном шумели деревья. На крыше шуршал мох, но уже не тревожно, а буднично, будто дом просто просыпался и недовольно вспоминал, кому пришлось ночью держать дверь. Рядом, по другую сторону корзины с травами, Велеслава не было.

Марья резко села.

Он оказался у стола. Сидел прямо, как будто и не спал вовсе, и рассматривал свою ладонь. На коже тёмной полосой лежал след от ночной нити — тонкий, неровный, похожий на ожог холодом. Зелёная связь между их запястьями снова светилась чисто, без мутной темени, а поверх неё крепко держалась Марьина красная нитка.

— Если скажешь «терпимо», — предупредила Марья, — я начну лечить без согласия.

Велеслав поднял глаза.

— Тогда не скажу.

Она помолчала, потому что ответ оказался неожиданно правильным. Не героическим, не упрямым, не с этим его вечным «я выдержу, потому что так положено». Просто правильным.

— Уже учишься, — сказала она и поднялась с лежака.

Избушка скрипнула так, будто тоже отметила прогресс. Лавки больше не были укорочены, стол стоял ровно, дверь не дрожала, а на нём уже стояли две миски, две ложки и кружка с водой. Дом явно решил, что после ночного нападения они заслужили не только испытание, но и основы приличного быта.

Марья подошла к столу, проверила нить на запястье, осторожно тронула красную перевязь. Узел был крепкий. Чужой зов не просачивался. Рука болела, но боль была обычной, земной, её собственной, а не той ледяной чужой волей, которая ночью тянула к двери.