Книга Поцелуй обреченной королевы, страница 20 – Алиса Вишня

Клауд, казалось, хотел отказаться, но, взглянув на побелевшее, застывшее лицо Меганы, слегка наклонил голову.

— Полчаса! — сказал он — Не более.

Обед был пыткой. Солнечный свет, лившийся в столовую, казался Мегане насмешкой. Она сидела, словно деревянная кукла, почти не прикасаясь к еде. Ее разум лихорадочно работал, выискивая лазейки, пути к отступлению. Отказаться? Это значит оскорбить королевский указ. Отец может лишиться титула. Бежать? Куда? Как?

Олена, напротив, была неестественно оживлена. Она лебезила перед Клаудом, сыпала глупыми вопросами и еще более глупыми комментариями.

— Ваша светлость, скажите, а только две компаньонки будут у принцессы? — спросила она, сияя — Мои девочки такие неразлучные, хорошо, что им не придется расставаться!

Клауд медленно перевел на нее свой взгляд. В уголке его рта дрогнула та самая, едва уловимая усмешка.

— Нет, госпожа Файрис. Барышни отобраны со всей страны. Их будет десять.

Олена, словно получив пощечину, мгновенно сникла. Ее лицо вытянулось.

"Десять! — словно прокричала она — Значит, шансы упали вдвое!"

Она попыталась скрыть разочарование, но всем было видно.

Мегана смотрела в тарелку, чувствуя жгучую волну стыда. Не за себя. За эту вульгарную, жадную женщину, которая была ее мачехой. В прошлой жизни такое зрелище разозлило бы ее. Сейчас — вызывало лишь горькую жалость и стыд.

Марианна, сидевшая рядом, решила, видимо, разрядить обстановку. Или удовлетворить свое детское любопытство.

— Ваша светлость! — тихо спросила она, краснея до корней волос — А почему вас называют Отшельником?

Олена аж поперхнулась вином.

— Марианна! — прошипела она, но было поздно.

Все взгляды устремились на Клауда. И Мегана подняла глаза. Она знала ответ. Знала эту историю. Но видеть, как он сам рассказывает ее, не приходилось.

Клауд отпил вина, поставил бокал. Его лицо было непроницаемым.

— Потому что я живу отшельником! — произнес он спокойно, и столь же невозмутимо продолжил — Моя мать, первая жена Его Величества, бывшая королева Баравии, впала в немилость еще до моего рождения — ее родственники были обвинены в заговоре. Ее, уже беременную, сослали в дальний замок на севере, где я и родился. Там же она и умерла, не вынеся одиночества и сурового климата.

В столовой повисла ледяная тишина. Даже Олена онемела. Граф Людвиг смотрел в стол, смущенно покраснев.

— Я остался в том замке. — продолжал Клауд, и его голос продолжал звучать все также ровно, без тени эмоций, будто он читал доклад о погоде — Когда стал постарше, король потребовал моего присутствия при дворе для исполнения обязанностей принца. Я бываю там, но жить предпочитаю в своем замке. В одиночестве. Отсюда и прозвище.

Он закончил и взялся за вилку, как будто только что сообщил, что на улице похолодало. Но тяжесть его слов висела в воздухе, давящая и неловкая.

Марианна, поняв, что натворила, готова была провалиться сквозь землю. Олена пыталась что-то бормотать о "великой несправедливости" и "сиятельной матери".

А Мегана смотрела на него. На его опущенные ресницы, на твердый овал щеки, на руки, спокойно разрезающие мясо.

Смотрела на человека, которого еще до рождения отправили в ссылку, который вырос в холоде и одиночестве, который потерял мать и был равнодушно призван отцом, когда стал полезен. В ее душе, вопреки всему, шевельнулось что-то теплое и щемящее. Сострадание? Нет. Понимание. Они были похожи. Оба — изгои в своих мирах. Только она боролась за место под солнцем с яростью и хитростью, а он — ушел в тень, затаился, чтобы однажды выйти из нее, и все сокрушить.