Книга Герцогиня Эмили, страница 146 – Аурелия Шедоу

— Не важно, — ответил он. — Только ты. Только ты важна.

Она хотела сказать, что любит его, но темнота снова накрыла её.

* * *

В замке их ждали.

Марфа, узнавшая от гонца, что герцог возвращается и что герцогиня ранена, растопила все печи, нагрела воду, приготовила чистые тряпки и отвары. Бардо распахнул ворота, и лошади, взмыленные, едва живые, влетели во двор.

— Сюда! — крикнул Матиас, старый лекарь, который уже ждал у входа с носилками. — Несите её в покои герцога, там тепло, там свет.

Герцог спрыгнул с коня, не выпуская Эмили из рук. Он нёс её сам, не доверяя никому, поднимался по лестнице, и каждый шаг давался ему с болью — раны открылись, кровь сочилась сквозь повязки, но он не чувствовал ничего, кроме её.

— Положите её сюда, — Матиас указал на кровать.

Герцог опустил Эмили на подушки. Она была бледна, так бледна, что сливалась с белым бельём, и только тёмные волосы разметались по подушке, напоминая, что она ещё жива.

— Выйдите все, — сказал Матиас, разворачивая инструменты. — Мне нужен свет, вода и тишина.

— Я останусь, — сказал герцог.

— Ваша светлость…

— Я останусь, — повторил он, и в голосе его была такая сталь, что Матиас не посмел спорить.

Льюис вышел, уводя с собой Марфу и служанок. Дверь закрылась.

Матиас принялся за дело. Он разрезал пропитанную кровью повязку, осмотрел рану, промыл её, наложил швы. Герцог стоял у изголовья, держал её за руку и смотрел, как лекарь борется за её жизнь.

— Рана глубокая, — сказал Матиас, не поднимая головы. — Стрела задела лёгкое. Крови она потеряла много. Если начнётся жар…

— Не начнётся, — сказал герцог. — Она сильная.

— Сильная, — согласился Матиас. — Но не бессмертная.

Он закончил, перевязал рану, дал ей отвар, который должен был сбить жар. Эмили не открывала глаз.

— Теперь ждать, — сказал Матиас, выпрямляясь. — Если к утру не поднимется жар — будет жить. Если поднимется…

Он не договорил. Герцог не спрашивал.

— Ступайте, — сказал он. — Я побуду с ней.

Матиас вышел. Герцог опустился на стул у постели, взял её руку и прижался к ней губами.

— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи.

* * *

Ночь тянулась медленно.

Герцог не спал. Сидел, сжимая её руку, и смотрел на её лицо — бледное, спокойное, чужое. Временами она вздрагивала, шептала что-то неразборчивое, и он наклонялся к ней, ловил каждое слово.

— Замок, — шептала она. — Кофе. Мыло… Арно…

— Всё будет, — отвечал он. — Мы сделаем всё. Только живи.

Она не слышала.

К полуночи поднялся жар.

Герцог почувствовал это первым — её рука, которую он держал, стала горячей. Он позвал Матиаса, и тот прибежал, сонный, но уже готовый.

— Жар, — сказал герцог. — Она горит.

Матиас пощупал пульс, заглянул в зрачки, покачал головой.

— Рана загноилась. Яд идёт по крови. Если не сбить жар к утру…

— Собьём, — сказал герцог. — Я не дам ей умереть.

Он сам менял компрессы, сам поил её отварами, сам вытирал пот с её лица. Матиас только стоял рядом и смотрел, как этот суровый, несгибаемый человек, которого он знал двадцать лет, превращается в тень, в мольбу, в отчаяние.

— Не уходи, — шептал герцог, прижимаясь губами к её лбу. — Не уходи, слышишь? Я не смогу без тебя.

Она не отвечала.

К трем часам ночи Матиас сказал:

— Если она не очнётся до рассвета… шансов не будет.

Герцог поднял на него глаза, и Матиас увидел в них такое, что отступил на шаг.