Книга Няня для босса, или Папа строгого режима, страница 2 – Алекс Скай

— Собаку оставим у охраны, — сказала она.

— Отлично. Только, пожалуйста, убедитесь, что её потом вернут хозяевам, а не назначат младшим садовником.

— У нас нет младших садовников.

— Тем более. Собака не готова к карьерному росту.

Инга Павловна не улыбнулась. Зато собака радостно гавкнула, будто проголосовала за меня на выборах няни.

Пока охранник, появившийся откуда-то из бокового домика, принимал пушистого свидетеля моей гибели как кандидатки, я пыталась привести себя в порядок. Пальцами поправила волосы, стряхнула с папки капли, убедилась, что резюме не превратилось в акварель, и пошла за управляющей по ровной каменной дорожке к дому.

Чем ближе мы подходили, тем яснее я понимала: этот дом меня не любит.

Он был красивый, дорогой, просторный. С большими окнами, светлыми стенами, идеально подстриженными кустами и крыльцом, на котором можно было снимать рекламу успешной жизни без единой живой эмоции. Но в нём не было ни одной случайности. Ни велосипеда у входа, ни забытых кроссовок, ни цветного мела, ни игрушки под ногами. Дом отца двоих детей выглядел так, будто дети в нём были аккуратно спрятаны в приложение к правилам эксплуатации.

— Предупреждаю сразу, — сказала Инга Павловна, открывая дверь. — У господина Ветрова строгий порядок. Дети живут по расписанию. Любые отклонения согласуются заранее.

— Даже смех?

Она посмотрела на меня.

— Что?

— Ничего. Профессиональная реакция на слово “отклонения”.

Мы вошли в холл, и я окончательно поняла, что попала не в дом, а в очень дорогой музей, где экспонаты ещё не успели устать от своего совершенства. Мраморный пол, лестница с прозрачными перилами, огромное зеркало, тонкий аромат дерева и дорогого кофе. Ни одной лишней вещи. Ни одной криво поставленной пары обуви. Ни одного следа того, что здесь утром кто-то искал потерянный носок, спорил из-за бантика или ел печенье над диваном.

Я сама выросла в квартире, где кухня всегда знала больше тайн, чем взрослые, а подоконник служил штабом для всех жизненных решений. Поэтому такие дома меня настораживали. В них слишком много места и слишком мало звуков.

— Собеседование пройдёт в малой гостиной, — сказала Инга Павловна. — Сначала я задам несколько вопросов, затем, возможно, к нам присоединится Роман Андреевич.

— Возможно?

— Если сочтёт нужным.

— Понимаю. Я тоже иногда присоединяюсь к собственной жизни по необходимости.

Она опять не улыбнулась.

Что ж. Лёд был толстый. Но я пришла не с чайной ложкой.

Мы уже почти дошли до гостиной, когда где-то за стеной раздался детский крик:

— Я не буду это есть! Это грустная каша!

Инга Павловна закрыла глаза на одну секунду.

Очень короткую, но выразительную. Так закрывают глаза люди, которые много лет служили порядку и вдруг услышали, как порядок падает с лестницы в обнимку с плюшевым кроликом.

— Прошу сюда, — сказала она быстрее.

— Кажется, там кому-то нужна помощь с грустной кашей.

— Это не ваша зона ответственности.

— Пока нет. Но я претендую.

— Вера Сергеевна…

— Соколова. Сергеевна — слишком серьёзно для женщины, которая пришла с собакой.

Крик повторился:

— Она смотрит на меня!

— Кто? — спросил мальчишеский голос, гораздо спокойнее и язвительнее.

— Каша!

— Ася, у каши нет глаз.

— Зато у неё есть мнение!

Я остановилась.

Потому что ребёнок, который считает, что у овсянки есть мнение, — это уже не бытовая сцена. Это зов судьбы.