Книга Его грешная одержимость, страница 10 – Виктория Кузьмина

Я хочу видеть его счастливым, хочу, чтобы он бегал, прыгал, играл с другими детьми, а не лежал под капельницами. И если для этого нужно пробраться под видом служанки в особняк Деза и выкрасть его кровь… я готова и на это. Готова на что угодно, хоть в ад спуститься.

Я встречусь лицом к лицу с чудовищем, которое меня ненавидит, которое считает, что я обманула его. Украду кровь и сделаю что угодно, но мой сын будет жить. Будет здоров. И увидит китов. Настоящих, больших, в океане, как мечтает.

— Тебе плавда-плавда нузно уехать? — он обиженно сопит мне в шею, и я чувствую, как его тёплое дыхание щекочет кожу. Кай водит своим крохотным носиком возле проколотый железы. Принюхивается. Ему нравится запах который он там чувствует, а меня в этот момент разрывает от осознания, что Деза пометил меня вечной меткой… Когда? Зачем? Аргон молчал, но врачи в один голос уверяли, что если бы не метка, то я была бы мертва. Деза видел меня мертвой и, по сути, только это спасает меня от него. Он бы не поверил в мою смерть если бы не видел тело. Но метить…? Неужели он так сильно не хотел отпускать свою собственность, что решил поставить печать посмертно?.. Ответов не было.

Кай перекидывает свою ножку в голубых пижамных штанах мне через живот, зажимает, словно боится, что я исчезну прямо сейчас. — Мозет, ты не поедешь?

— Это ненадолго, — шепчу, поглаживая по спинке, чувствуя, как он прижимается ко мне сильнее, и от этого внутри всё сжимается от нежности и боли одновременно. — На пару недель, и всё. Больше я не поеду никуда.

Он тут же обхватывает моё лицо ладонями, маленькими, тёплыми, и смотрит в глаза своими серыми, такими серьёзными, по-взрослому серьёзными, и в них столько надежды, что я боюсь не оправдать её:

— А на мизинтиках клянешься?

Я улыбаюсь и положив руки ему на бока, начинаю щекотать, быстро, легко, и он с диким визгом слетает с меня, начинает вертеться, пытаясь отползти, смеясь так, что задыхается:

— Мамаааааа! За-за-заааа заплещённый плиём! Мам!!!

Перестаю щекотать и поглаживаю его по вспотевшему красивому личику, провожу большим пальцем убирая прядь волос, прилипшую ко лбу.

— Обещаю, — шепчу и перехватываю его мизинчик своим, сцепляя их, как мы всегда делаем, когда даём самые важные обещания. — Я вернусь. Ты даже соскучиться не успеешь.

Он улыбается и кивает, и в этой улыбке столько доверия и чистой, безусловной любви. Внутри всё переворачивается, и я обнимаю его снова, прижимаю к себе крепко, зарываясь лицом в его волосы.

Я не имею права подвести его.

Не имею права вернуться с пустыми руками.

Даже если для этого придётся снова встретиться с его отцом.

— Так... вы говорите, вам двадцать пять лет, и вы работали...?

Напротив меня сидит пухленькая женщина лет пятидесяти, опершись локтями о массивный стол из тёмного дерева. Смотрит поверх очков острым, выискивающим взглядом, словно пытается разглядеть ложь в каждом моём слове.

Собеседование только началось, но мне уже стало ясно, что я ей не нравлюсь. Совсем. Может быть, из-за возраста или по любой другой причине в её голове.

— Да, мне двадцать пять, — киваю, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё напрягается от её пристального взгляда. — Раньше я работала вольнонаёмным работником в клининговых компаниях. Ко мне обращались, когда заказов было много, когда не хватало постоянных сотрудников.