Книга Шесть дней в Бомбее, страница 101 – Алка Джоши

Я позвонила в звонок, помещавшийся справа от огромной деревянной двери, мне открыла чопорно одетая горничная с собранными в пучок волосами. Держалась она вежливо, хотя мой передник и шапочка определенно ее встревожили.

— Я пришла к мисс Хитциг, – сказала я по-французски.

Мистер Пибоди посоветовал именно на нем говорить с людьми, подобными Хитцигам. Оставалось надеяться, что школьных уроков мне хватит.

Горничная поколебалась долю секунды, но все же распахнула дверь. Я попала в отделанный мрамором холл. В здании оказалось холоднее, чем на улице. В Бомбее мы в конце мая страдали от жары. В Праге же я дрожала от холода и радовалась, что, уходя из гостиницы, надела свитер доктора Стоддарда. Прямо передо мной виднелся выход в располагавшийся позади здания внутренний двор. Слева высилась винтовая лестница, которая опоясывала узкую комнату и вздымалась все выше и выше, как в сказке «Джек и бобовый стебель», которую читала мне мама. Я посмотрела вверх. Посреди потолка блестело свинцовое стекло окна. Справа висели огромные картины в золоченых рамах, изображенные на них белые мужчины сурово взирали на явившихся в дом гостей. В отдалении играла музыка, и мне показалось, что это Eine Kleine Nachtmusik, которую как-то ночью напевала мне Мира.

Вслед за горничной я поднялась на четыре лестничных пролета. По пути рассматривала картины в золоченых рамах, пальмы в кадках и пушистые ковры под ногами. С каждой площадки можно было попасть в определенную часть дома. Музыка становилась все громче. На четвертом этаже я заметила, что окно в крыше куда больше, чем кажется снизу.

Теперь стало ясно, что музыка доносилась с четвертого этажа. Горничная скривила губы, словно попробовала что-то прогорклое, и объяснила, что мисс Петру я найду за этой дверью. А потом ушла вниз по лестнице.

Я постучала, но музыка звучала так громко, что меня наверняка никто не услышал. Тогда я повернула ручку, дверь оказалась не заперта и медленно открылась.

— Вы кто? – резко спросила Петра.

И хоть я не говорила по-чешски, но по тону сразу поняла, о чем она спрашивает. Девушка смотрела на меня из-за большого мольберта. Выглядела она точно как в рассказах Миры. Золотисто-рыжие локоны падали на плечи и спускались вниз по спине. Длинный веснушчатый нос, широкий рот, кожа такая бледная, что ей и часа на солнце не выдержать. Петра была так худа, что бедренные косточки проглядывали даже сквозь персикового цвета сорочку и накинутый поверх нее вручную расшитый китайский халат.

На лестнице я замерзала, а в жилище Петры оказалось жарко, как в Бомбее. Пахло в комнате затхло – немытыми телами, как в больнице. Апартаменты состояли из одной большой комнаты, ремонт в которой явно не потрудились закончить: стены из красного кирпича, скрепленного белым раствором, деревянные полы такие старые, что между половицами образовались щели, грубые балки, поддерживающие потолок. Все это напоминало мне чердачное помещение в одном колониальном доме, где я как-то ухаживала за больным.

Я вошла.

— Vous parlez français?

— Бога ради, закройте дверь! – ответила Петра по-французски.

Я поспешила исполнить ее распоряжение. А когда обернулась, Петра подносила к сигарете зажженную спичку. Прищурившись, она принялась рассматривать картину, над которой работала, склоняя голову то к левому, то к правому плечу. Потом взяла кисть и нанесла несколько осторожных мазков. Затем уставилась на меня, остановившуюся в паре футов от нее. Как будто только что вспомнила, что к ней пришли.