Книга Дар первой слабости, страница 92 – Лера Виннер

То ли непозволительно поддалась слабости я сама.

То ли ожидание новостей, как приговора, оказалось для меня слишком мучительным.

Рамон или Вэйн, Вэйн или Рамон…

Как только отряд скрылся из виду, я вернулась в свою комнату, и, благо моей выдержки ещё хватило на то, чтобы пройти через двор спокойно, а не плестись как загнанная кляча. Но правда, которую я теперь знала про себя, давила на плечи слишком тяжёлым, почти непосильным грузом.

Выбирая между братом и любовником, — чужим, по сути человеком, врагом, покорителем Валесса, — я, почти не задумываясь, предпочла последнего.

Даже после его отъезда, когда перестало быть нужно что-то безотлагательно решать, я лежала на животе, прижавшись щекой к той подушке, на которой обычно спал Вэйн, вдыхала едва уловимый аромат приготовленной мной для него травяной притирки, и мучилась… Нет, не сомнениями в правильности сделанного выбора. Воспоминаниями о том, как страшно мне было с ним в самый первый раз. До с трудом проглоченного крика, до дрожи. О том, как быстро это стало почти невыносимо хорошо.

Оставшись в одиночестве, я вдруг в полной мере ощутило, как сильно мне не хватает его отяжелевшей во сне руки на моей талии. Ритмичного движения его пальцев. Мягких поцелуев и лёгких поглаживаний. Влажных чувственных поцелуев, заставляющих волоски на шее подниматься дыбом, а руки предательски неметь.

Меньше месяца прошло с тех пор, как я прибыла в замок Зейн, и этого оказалось достаточно, чтобы я почти не помнила жизни, в которой не было Второго генерала Артгейта.

Раз за разом представляя его окровавленным, лежащим бездыханным у обочины лесной дороги, я зажмуривалась и призывала себя к здравомыслию, но ни один из этих призывов не помогал.

Не желая ни есть, ни пить, ни гулять по саду, я ходила из угла в угол или лежала, глядя в стену или потолок, потому что вместе с правдой о сделанном мною выборе, постепенно начинала осознавать ещё одну пугающую истину: если… когда Вэйн вернётся, по-прежнему между нами уже ничего не будет. Не будет больше ласкового шёпота и пугающей, но такой трогательной заботы. Не будет запредельно откровенных разговоров за коньяком и романтических прогулок, во время которых он очевидно чувствовал себя не в своей тарелке, но старался приспособиться ради меня. Его горячих и многообещающих взглядов не будет тоже. Едва ли он вообще пожелает вновь на меня смотреть — разве что в случае неизбежной необходимости, холодно и презрительно, вскользь.

У меня не было иного способа узнать о заговоре, кроме как участвовать в нём. Он не сможет не подумать об этом, отстояв себя и своих людей.

А я, в свою очередь, никогда не докажу ему обратного. Не смогу, да, пожалуй, и не стану, потому что это уже не будет иметь никакого значения. Ведь я в самом деле знала. Как минимум могла догадаться, могла ожидать этого, восприняв слова Эдмона всерьёз. Могла рассказать ему в одну из наших счастливых и беззаботных ночей. Указать на предателя вовремя, и тогда ни бойни в саду, ни его ранения, ни сулящей смерть засады просто не случилось бы.

Если кто-то из его солдат погибнет, он не простит, а я не буду сметь ожидать прощения, потому что с этими людьми он воевал бок о бок, с ними делил хлеб и палатку в многочисленных походах.

Впрочем, без особого интереса отслеживая, как день перетекает в ночь, а ночь — в новое утро, я находила, что и это уже неважно тоже.