Книга Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона, страница 57 – Лира Серебряная

Кайрен стоял у окна, скрестив руки. За стеклом — горы, белые вершины, вечное небо. И замок, его замок, — в котором двести сорок человек жили, работали, ругались, влюблялись, варили суп и чинили лошадям подковы. Люди, которых он защищал сто лет, ни разу не попросив ничего взамен.

— Я не умею просить, — сказал он. Тихо. Почти неслышно.

— Я знаю. Поэтому я буду рядом. И если ты замолчишь на полуслове — я продолжу. Я бухгалтер. Я умею говорить цифрами. А цифры убедительнее любых слов.

Он повернулся. Близко — так близко, что я видела серебристые искры в его глазах, видела пульсирующие линии на шее, видела маленький шрам на подбородке, старый, бледный и оставшийся, наверное, с тех времён, когда он был мальчиком. До проклятия. До всего.

— Маша, — сказал он.

— М?

Он протянул руку. Коснулся моей щеки — осторожно, как касаются чего-то хрупкого. Серебристые линии на его пальцах вспыхнули золотым — тёплым, мягким. Не обжигающим, как раньше. Ласковым.

— Спасибо, — сказал он. — За формулы. За камин. За водопровод. За то, что ты стоишь между мной и проклятием и не боишься. За то, что ты здесь.

Я хотела сказать что-нибудь умное. Или хотя бы остроумное. Или хотя бы связное. Но его рука была на моей щеке, и пульс под рёбрами бился так, что заглушал все слова.

— Всегда пожалуйста, — выдавила я. Гениально. Просто вершина красноречия.

Он почти улыбнулся. Почти.

Потом он убрал руку, кивнул — коротко, по-военному — и вышел. В дверях обернулся.

— Четвёртый день, — сказал он. — Я буду готов. И я попрошу.

Дверь закрылась.

Я стояла у окна, прижимая ладонь к щеке, которая ещё хранила тепло его пальцев, и думала о том, что в бухгалтерии есть понятие «нематериальный актив» — ценность, которую нельзя пощупать, нельзя измерить, нельзя записать в баланс, но без которой всё остальное теряет смысл.

Кайрен был моим нематериальным активом.

Ладно. Хватит лирики. Формулы.

* * *

Третий день был самым длинным.

Утром — Ольвен. Проверка расчётов. Он читал три часа, исписал десять листов замечаниями (из которых девять были «блестяще» в разных формулировках, а одно — «в двадцать седьмой формуле опечатка, единица вместо семёрки»). Опечатку я исправила, и Ольвен подтвердил: математически ритуал работает.

— Практически — неизвестно, — добавил он. — Никто никогда не делал ничего подобного. Но если кто-то и может — то вы, дитя моё.

— Вместе с Виреной, — напомнила я.

Ольвен снял очки. Надел. Снял. Его ритуал тревоги.

— Вирена — переменная, которую я не могу рассчитать. Она сказала правду о Дель'Арко — в этом я уверен. Но она не сказала всю правду. Так не делает никто — кроме вас, что, откровенно говоря, пугает меня больше всего остального.

— Вирена скрывает что-то?

— Вирена — мать, которая отправила дочь на смерть и тридцать лет жила с этим. Такие люди всегда скрывают. Не потому что злы — потому что привыкли. Скрывать — их способ выживать. Как ваши числа — ваш.

Он был прав. Но у нас не было другого выхода.

Днём — Тесса. Разведка. Она принесла полный отчёт о Мервине: когда встаёт (рано), когда ложится (поздно), куда ходит (канцелярия, голубятня, кладовая — в таком порядке), с кем говорит (ни с кем, кроме одного стражника, которого Тесса подозревала в получении мзды).

— Стражник, — сказала я. — Имя?