Книга Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона, страница 123 – Лира Серебряная

— Я тоже не уверена, — ответила я.

Мервин — бледный, прямой, всё ещё стоявший за моим плечом, — медленно опустился на ближайший свободный стул. Достал из внутреннего кармана платок. Промокнул лоб. И впервые за всё утро тихо сказал то, что я не ожидала от него услышать:

— Леди Маша. Я хочу записаться в вашу новую тетрадь.

— В какую?

— В ту, где вы будете вести счёт. Дальше. Пока он не закроется.

Я посмотрела на него. На Кайрена. На Мариссу. На Аэрин, уже что-то писавшую в своём свитке. На Бальтазара, который перебирал кольца на пальцах, как чётки, и думал. На пергамент посреди стола — с тёмным, теперь уже пустым центром, из которого недавно развернулась подпись Ильдерика Дариена.

Двести семь лет лжи закрылись за одно утро.

Открылся новый период.

Я подняла свободную руку, ту, что не была накрыта ладонью Кайрена, и медленно, без слов, кивнула Мервину.

Записан.

* * *

Где-то за окном, в саду Бальтазара, звенели какие-то весенние птицы — глупые, сытые, никогда не слышавшие о проклятиях, числовых формулах и о том, что одно утро может закрыть двести семь лет. Я закрыла глаза.

Считать сегодня больше было нечего.

Но завтра — будет.

# Глава 29. Дверь

После Совета было плохо.

Не сразу. Сразу был хороший час: Бальтазар увёл Аэрин и Вельмара в малую гостиную для подписания решения, Кайрен пошёл с ними как заинтересованная сторона, Мервина увёл стражник Бальтазара — не в темницу, в простую комнату на первом этаже, где его обещали накормить и не трогать до утра. Марисса ушла к себе. Я попросила полчаса одиночества и получила час.

Полчаса я просто сидела.

В комнате, в кресле, у окна, в которое заглядывал апрельский полдень. Не считала. Не думала. Где-то внутри тело понимало, что если оно сейчас расслабится полностью — оно уже не соберётся обратно, и тело держалось на привычке держаться. Я смотрела на сад Бальтазара, на цветущие яблони, на садовника, который что-то подвязывал у дальней стены, и не чувствовала ничего. Числовое зрение тоже молчало. Оно работало на пределе всё утро, и теперь в груди было просто пусто, будто там вынули какой-то орган и забыли вернуть.

Потом стало хуже.

Я не знала названия для того, что началось. Что-то вроде озноба наизнанку: снаружи тепло, внутри трясёт. Руки лежали на коленях, и я смотрела на них как на чужие. Это были руки Мариссы Дель'Арко — тонкие, бледные, с длинными пальцами. Не мои. И вдруг впервые за два месяца это меня резануло.

Не мои.

Двадцать семь лет я прожила с другими руками. Обкусанными ногтями. Шрамом на левом большом пальце от старой кошки соседки. Веснушками на запястьях, которые появлялись каждое лето и пропадали к ноябрю. Эти руки — Мариссины. И я ими завтракала, расписывалась под брачным контрактом, гладила Кайрена по волосам, считала формулы, обнимала Тессу. Я ими прожила два месяца чужой жизни, и всё это время мне было не до того, чтобы спросить себя: а что это, собственно, значит?

— Восемь лет, — сказала я вслух.

Тело Мариссы молчало.

Я встала. Не потому что куда-то шла — потому что в кресле стало невыносимо. Подошла к столу. На столе лежала кожаная папка, которую я взяла из библиотеки Ашфроста и таскала с собой все эти дни: записи Тарена. Не оригиналы — копии, сделанные мной и Ольвеном, со сноской: «Полная расшифровка с боковыми комментариями». Копии я брала на случай, если кто-то на Совете попросит. Никто не попросил. Папка пролежала в седельной сумке, потом в комоде, потом на этом столе. Я открыла её, потому что нужно было занять руки.