Книга Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона, страница 126 – Лира Серебряная

Это была я.

Маша Серова. Двадцать семь лет. Мой настоящий нос. Мой шрам на верхней губе, оставшийся с детства, после качелей. Моя родинка над левой бровью. Аппарат поднимал и опускал её грудь равномерно, как метроном: вдох, выдох, вдох, выдох. Веки не дрожали. Под кожей тонкие линии вен — синие, спокойные, бесцельные.

Кома. Почти два месяца.

У кровати сидела моя мама.

Она спала, уронив голову на край постели. Седые виски — раньше у неё не было седины. Платок на плечах, тот самый, который я ей подарила на Восьмое марта три года назад. Рука лежала поверх моей руки — той, в палате. Пальцы переплетены, почти незаметно. Так держат за руку человека, которого боятся отпустить.

Я смотрела на маму несколько минут.

И не плакала. Уже нет. Слёзы кончились раньше, у зеркала; теперь было что-то чище, страшнее, простее.

Я заговорила.

— Мам, — сказала я тихо, в зеркало, в эту больничную палату, в которой меня никто не слышал. — Мам, прости. Я знаю, что это жестоко. Я знаю, что меня нет уже почти два месяца, и что ты сидишь у моей кровати каждый день, и что ты не спишь по ночам, потому что я не сплю. Я знаю.

Голос дрожал. Я переждала.

— Я не возвращаюсь.

В зеркале мама дышала ровно, во сне.

— Я могла бы. У меня вот в руках — формула, через которую можно. Один раз, в одну сторону. Я могу шагнуть, и я окажусь там, в этой палате, очнусь. Через час, через день — встану. Обниму тебя. Ты подумаешь, что чудо, и в каком-то смысле это будет чудо. Но это будет неправда. Потому что та, которая проснётся, — будет уже не та, кто уснул. Я прожила тут два месяца, мам. Я тут научилась считать звёзды, разрушать проклятия, любить дракона и кормить виверна по имени Баланс, который ест чернила и роняет тетради. Если я к тебе вернусь — я приду к тебе с этими руками, с этой памятью, с этой жизнью. И ты будешь смотреть на меня и думать: «Она другая». И это меня сломает. И тебя сломает.

Пауза. Я подняла голову. Посмотрела на потолок Бальтазарова дворца, потому что в зеркало смотреть стало невозможно.

— Мам. Лучше — пусть. Пусть так. Похорони меня там. Пусть будет могила, пусть на памятнике будут эти двадцать семь, пусть будет фотография. Так лучше. Мне больно, что тебе будет больно. Но если я вернусь, тебе будет больнее. Я знаю.

Длинный, медленный выдох. В палате — мама дышала. Я — здесь.

— Я тебя люблю. Спасибо за всё. За то, что возила меня в музыкалку, хотя я хотела бросить. За то, что не плакала, когда я уехала в Питер. За то, что сидишь сейчас рядом со мной — той мной — и держишь за руку. Это видно даже отсюда. Это видно через миры.

Я сделала шаг назад от зеркала.

— Прости, мам. Я не вернусь. Но я тебя помню.

Зеркало дрогнуло. Картинка медленно поплыла — не моим усилием, сама. Сменилась.

Кот.

Серый, толстый, наглый, с чёрными подпалинами на ушах. Сидел на подоконнике в чужой квартире. Я узнала эту квартиру: соседка с пятого этажа, тётя Зина, которая меня всегда подкармливала борщом. Кот ел из миски — не сухой корм. Что-то мокрое. У тёти Зины, значит, додумалась купить ему пакетик. Хорошо. У тёти Зины ему будет нормально.

— Ну ты и обнаглел, — сказала я в зеркало.

Кот, как обычно, не услышал. Доел, облизался, посмотрел в сторону окна — в моё зеркало, через мир, неосознанно, — и потерял ко всему интерес. Он всегда умел не интересоваться важным.