Книга После развода. Босс, это твоя дочь, страница 22 – Лилия Романова

Алина усмехнулась без улыбки.

— Правда хочешь знать?

— Хочу.

— Нет, Максим. — Она впервые за этот разговор назвала его просто по имени, и это резануло обоих. — Ты хочешь не знать. Ты хочешь быстрое объяснение, после которого можно будет назначить виноватого, принять решение и снова все контролировать. А правду ты тогда уже не захотел.

У него дернулась челюсть.

— Я сейчас стою перед тобой и прошу объяснить, почему ты скрыла от меня ребенка.

— А я стояла перед тобой пять лет назад и пыталась объяснить, что не изменяла тебе.

Эта фраза упала между ними тяжело, как камень.

Максим замер.

— Что?

Алина почувствовала, как усталость последних суток вдруг смешивается в ней с чем-то более старым, глубоким, давно загнанным слишком глубоко. Страхом. Унижением. Тем самым последним куском боли, который она так и не смогла из себя вытащить, сколько бы ни пыталась жить дальше.

Он хотел правду.

Хорошо.

Пусть получит ее всю.

— Ты спрашиваешь, почему я молчала? — сказала она. — Потому что к тому моменту, когда я узнала о беременности, ты уже потерял меня. Не из-за ребенка. Не из-за развода. Гораздо раньше.

Максим не перебивал.

Только смотрел.

И от этого ей становилось еще тяжелее. Потому что в его молчании сейчас не было привычного холодного превосходства. Было внимание. Настоящее. Запоздалое. Ненужное пять лет назад и мучительно опасное сейчас.

Алина отвела взгляд в сторону панорамного окна.

За стеклом жил город — серый, деловой, равнодушный. Машины шли по мокрому асфальту, люди спешили куда-то по своим важным делам, и только у нее внутри вдруг открылась старая дверь, за которой до сих пор пахло болью.

Когда все начало рушиться, она не поняла это сразу.

Сначала были просто мелочи. Те самые, которыми взрослые люди обычно пренебрегают, потому что им стыдно признаться, что большое счастье иногда начинает трещать не от катастрофы, а от тихих, повторяющихся пустяков.

Максим задерживался все чаще. Не просто на работе — в каком-то новом, жестком ритме, где не было места ни для длинных разговоров за ужином, ни для случайного смеха, ни для ее привычки подходить к нему со спины и обнимать, пока он читает почту. Он не отталкивал ее. Но постепенно весь стал словно под стеклом — видимый, близкий, свой и при этом уже недосягаемый.

Тогда в его жизни и появилась Виктория Громова.

Не как любовница. Не сначала.

Как удобная, блестящая, всегда безупречно собранная женщина, которая приходила с проектами, оставалась на поздние совещания, звонила ему после полуночи, потому что “срочно”, и слишком естественно существовала рядом с ним в той части жизни, куда Алину никто не звал.

— Ты ревнуешь к работе? — спросил тогда Максим с усталой усмешкой, когда она впервые не выдержала.

Они стояли на кухне. Чайник только что вскипел, окно запотело, а у Алины в пальцах была кружка, которую она так и не успела наполнить водой.

— Я ревную не к работе, — ответила она. — Я ревную к женщине, которая звонит моему мужу в половине первого ночи.

Максим посмотрел на нее с тем самым сдержанным раздражением, от которого у нее уже тогда внутри что-то неприятно сжималось.

— Виктория ведет ключевой проект.

— Виктория слишком много позволяет себе для человека, который просто ведет проект.

— Не начинай.

Вот это “не начинай” и стало первой трещиной, которую они оба сделали вид, что не заметили.