Книга После развода. Босс, это твоя дочь, страница 20 – Лилия Романова

— Я не обязана отвечать.

— Обязана.

— С чего вдруг?

Он подошел ближе. На этот раз уже без попытки маскировать давление деловым тоном.

— С того, что я видел твою дочь. С того, что я видел дату рождения. С того, что я достаточно хорошо помню, когда именно ты ушла. И с того, что ты врешь мне уже вторые сутки одним только лицом.

Ее пальцы сами собой сжались.

— Какое вам вообще дело до того, с кем я жила после развода?

— После?

Он остановился почти вплотную. Не касаясь. Но ей вдруг стало невозможно мало воздуха.

— Ты сама понимаешь, что сейчас сказала?

— Я понимаю только одно, — выговорила она. — Вы переходите границы.

— Границы? — Он усмехнулся без улыбки. — Ты принесла мне на работу ребенка, в котором половина моих черт. Ты оставила мне в руках карту с датой, от которой у меня до сих пор гудит в голове. И после этого говоришь о границах?

— Я не приносила вам ребенка!

— Правда? Тогда откуда я знаю, как она хмурится, когда ей больно?

Эта фраза выбила ее сильнее, чем прямой вопрос об отцовстве. Слишком живая. Слишком не по правилам.

— Не смейте, — прошептала Алина.

— Что именно? Смотреть? Считать? Понимать?

— Делать вид, что вам есть право.

— А если есть?

Он сказал это так негромко, что стало по-настоящему страшно.

Алина попятилась. Максим шагнул следом. Спиной она почти сразу почувствовала холод стены — гладкой, безжалостно ровной.

Вот оно. Не красивое выражение. Буквально.

Он не прижал ее руками. Не схватил. Но загнал в угол вопросами, взглядом, своей молчаливой, неотступной уверенностью. Так, что отступать стало некуда.

— Это моя дочь? — спросил Максим.

Мир сузился до этих четырех слов.

Алина смотрела на него снизу вверх и не узнавала сразу оба лица — ни его, ни свое. У него на скулах ходили желваки, взгляд стал почти черным, и под всей этой внешней сдержанностью билось что-то до боли живое, незащищенное. У нее же, кажется, впервые за все годы развода не осталось сил держать привычную оборону.

— Отойдите, — сказала она.

— Ответь.

— Я не обязана.

— Обязана.

— Почему? Потому что вы так решили? Потому что вы опять считаете, что можете вломиться в мою жизнь и потребовать отчет?

Он резко выдохнул.

— Я не вламываюсь. Я пытаюсь понять, почему женщина, с которой я прожил несколько лет, скрыла от меня ребенка.

Слово “ребенка” ударило ее в грудь.

— Не надо говорить так, будто вы уже все решили.

— Тогда разубеди меня.

Она молчала.

Максим смотрел не отрываясь. И это уже не было похоже ни на допрос, ни на рабочую разборку. Это было хуже. Гораздо хуже. Потому что за каждым его вопросом стояло не только подозрение. Там уже был страх. Почти ярость. И какая-то страшная, невозможная надежда, которую он сам, кажется, еще не успел признать.

— Кто отец? — повторил он.

— Вам правда нужен список? — огрызнулась Алина.

Он побледнел. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

— Не надо, — сказал он тихо. — Не надо сейчас лгать так дешево.

— А как мне лгать? Красиво?

— Лучше вообще не лги.

Она закрыла глаза на секунду.

Виктория. Ее холодный голос. “Если он узнает, ты уже ничего не удержишь”. “Максим не должен узнать, кто отец девочки”.

И сам Максим — напротив. Слишком близко. Слишком реально. Тот самый человек, который однажды уже сделал ей так больно, что она собирала себя по осколкам. Тот самый, от кого она прятала Соню не только из страха. Из злости. Из гордости. Из памяти о том, как легко он тогда поверил в худшее, как легко отпустил, как холодно сказал ей остаться взрослыми людьми.