Книга После развода. Босс, это твоя дочь, страница 24 – Лилия Романова

— Поздно.

— Для чего поздно?

— Для уважения.

Эти слова она помнила слишком хорошо.

До сих пор.

В кабинете Максима пахло кофе и кожей. В прошлом — в их прежней квартире — в тот вечер пахло остывшей едой, дождем из приоткрытого окна и тем чужим парфюмом, который, как оказалось, был только началом.

— Ты даже не дал мне договорить, — сказала Алина, глядя на него. — Не спросил, откуда это. Кто принес. Почему именно так. Тебе было достаточно бумаги, чтобы решить, кто я.

Максим провел рукой по лицу, как будто хотел стереть что-то с кожи.

— Мне это передали не с улицы.

— Конечно. Не с улицы. Через Викторию.

Он резко поднял глаза.

— При чем здесь она?

Алина горько усмехнулась.

— Вот в этом и была твоя главная ошибка. Ты все время спрашивал не то.

Тогда, пять лет назад, после папки с “доказательствами”, все стало разваливаться стремительно. Не бурно. Не с криками. Хуже. С тем самым холодным взрослением боли, когда люди еще живут в одной квартире, еще говорят друг другу “передай соль” и “я задержусь”, но между ними уже нет ничего, кроме тихого, унизительного чужого недоверия.

Максим больше не спрашивал, где она была.

Он просто смотрел так, будто уже знал.

Алина пыталась еще несколько дней. Говорила, объясняла, просила проверить, подумать, не верить слепо тому, что ему принесли. Он слушал, стискивая челюсть, и каждый раз заканчивал одинаково:

— Я не хочу грязи.

Грязью, видимо, были ее слова.

Ее правда.

Ее попытка спасти то, что еще можно было спасти.

А потом она узнала, что беременна.

Это произошло утром. В маленькой частной клинике, куда она пошла одна, потому что задержка была уже слишком явной, а внутри жила не надежда даже — страх.

Она сидела с белым листком в руках и не могла дышать.

Беременность.

Ребенок.

И первая мысль была не про будущее, не про счастье, не про ужас. Первая мысль была о том, что теперь она обязана сказать Максиму все немедленно, что бы между ними ни происходило. Потому что как бы ни было больно, это уже не только их война.

Она ехала к нему в офис и всю дорогу держала ладонь на животе — плоском, еще совсем обычном, будто так могла защитить то, о чем он пока не знал. В голове были десятки вариантов, как начать. Спокойно. Без слез. Без обвинений. Просто сказать: “Я беременна”. А потом, возможно, впервые за долгое время они будут вынуждены говорить не как враги, а как взрослые люди.

Она почти поверила, что так и будет.

Пока не увидела Викторию.

Та стояла у кабинета Максима, опираясь бедром о край консоли, и разговаривала с его секретарем так, словно находилась в собственном доме. В белой блузке, с идеальной укладкой, с папкой в руках. Увидев Алину, Виктория не удивилась. Улыбнулась. Почти приветливо.

— О, — сказала она. — Ты как раз вовремя.

Алина помнила это так отчетливо, что даже сейчас, спустя годы, у нее мерзли пальцы.

— Где Максим?

— На звонке. Но тебе лучше подождать. Он сейчас не в том настроении.

— А вы, видимо, всегда знаете, в каком он настроении.

Виктория тогда чуть склонила голову и произнесла именно тем голосом, который потом еще долго снился Алине:

— Я знаю о нем гораздо больше, чем тебе кажется.

Это был удар.

Не прямой. Не доказанный. Но точный.

И именно в эту секунду, за секунду до того, как дверь кабинета открылась и вышел Максим, Алина впервые по-настоящему испугалась. Не того, что он любит другую. А того, что он уже живет в мире, где ее слова больше ничего не весят.