Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 168 – Магисса

Еще месяц назад я бы устроил грандиозный скандал. Я, Аркадий Васюков, пил только французский коньяк не моложе семи лет выдержки, подолгу смакуя его из правильного пузатого бокала, презрительно и свысока осуждая маргиналов, глушащих дешевую водку на грязных кухнях. Я считал себя гурманом. Эстетом.

Я посмотрел на пластиковый стаканчик. На его помятые, мутные края, покрытые мелкими царапинами. Моя рука, дрожащая мелкой дрожью, сама потянулась к столу. Я взял этот стаканчик. Без единого слова протеста. Без тени былого высокомерия. Дешевый пластик мягко и жалко хрустнул под моими пальцами.

Я запрокинул голову и одним глотком влил в себя теплую, вонючую жидкость. Водка обожгла горло безжалостным огнем, ударила в нос резким запахом сивушных масел, заставив на глазах выступить непроизвольные слезы. Я судорожно занюхал ее рукавом своего серого свитера и молча, послушно взял протянутый Саней кусок жирной колбасы.

Я медленно жевал, глядя на лежащий на столе заблокированный китайский телефон с погасшим экраном. В этот момент, под светом тусклой лампочки без плафона, до меня дошел весь неподъемный, свинцовый ужас моей новой реальности. Суд не просто забрал мои деньги и станки Зои. У меня отняли меня самого.

Тот успешный, солидный мужчина в хорошем костюме с фотографий, тот уважаемый руководитель, к которому прислушивались, тот эстет с бокалом коньяка — его никогда не существовало в природе. Он был лишь красивой, очень качественной голограммой, которую проецировала в пространство Зоя. Ее неиссякаемая энергия, ее заработанные деньги, ее идеальные швы и выглаженные по утрам воротнички создавали мою плотность. Как только она отключила проектор, голограмма погасла в ту же секунду.

На скрипучей раскладушке остался сидеть человек, чья реальная, объективная рыночная стоимость была в точности равна этому мутному пластиковому стаканчику с дешевой водкой.

— Четыре тысячи кельвинов, Илья. Ни градусом меньше и ни градусом больше. Я просила выставить строго нейтральный белый спектр.

Электрик, балансирующий на верхней ступеньке алюминиевой стремянки под четырехметровым потолком, тяжело вздохнул и опустил шуруповерт. — Зоя Павловна, ну вы поймите, теплый свет продает лучше. Три тысячи кельвинов — это уютно. Это по-домашнему. Женщины любят, когда в примерочной или в салоне свет мягкий, он морщинки сглаживает, атмосферу дает. А при четырех тысячах у вас тут всё как на ладони будет, слишком резко. Клиент испугается.

Я стояла в центре своего нового салона, скрестив руки на груди. За огромными панорамными окнами по широкому проспекту элитного жилого комплекса тек бесконечный поток машин, разбрызгивая мартовскую слякоть, но меня сейчас волновала только направляющая шина трекового светильника.

— Илья, в этом и заключается смысл, — я говорила спокойно, но так, что мое эхо отчетливо отскакивало от стен, покрытых дорогим архитектурным бетоном. — Моя задача — не сглаживать морщинки заказчицам. Моя задача — показать им истинный, неискаженный оттенок ткани, за которую они платят полмиллиона рублей. Теплый свет «желтит» холодные шелка и превращает благородный графит в грязную сажу. Теплый свет маскирует дефекты фактуры. А мы здесь дефекты не прячем. Мы их не допускаем. Снимайте желтые плафоны и меняйте диоды.