Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 170 – Магисса

Я кивнула. Моя мама, всю жизнь прожившая с установкой «лишь бы мужик в доме был, пусть хоть какой», до сих пор не могла до конца переварить мой развод, суды и этот новый масштаб. Ей было спокойнее любить меня на расстоянии, не погружаясь в пугающий ее мир бизнеса и больших денег. — Закажи ей доставку хороших продуктов на завтра. И отправь курьера с цветами, — распорядилась я. — Уже сделала. Списала с представительских расходов, — Василиса легко, но сдержанно улыбнулась. — Открываем двери? — Открываем. Впускай город.

Я вышла в главный зал. Пространство салона поражало. Слева располагалась зона работы с клиентами: массивные столы из мореного дуба, глубокие диваны графитового цвета и стеллажи, до самого потолка заставленные тяжелыми веерами каталогами европейских и азиатских фабрик. Справа, за стеклом, находился VIP-цех. Там, под ярким светом новеньких бестеневых шинопроводов, стояли две промышленные машины «Juki» и мощный парогенератор. Заказчики, приходящие сюда с многомиллионными сметами, должны были видеть своими глазами, что здесь не просто перепродают ткань, а создают высокоточный продукт.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль входные двери распахнулись. Помещение начало быстро заполняться людьми. Гул голосов, легкий звон бокалов с минеральной водой и строгим брютом, шелест дорогой одежды. Это была не та публика, которую я привыкла видеть у себя дома по праздникам. Никаких родственников с бесконечными разговорами о рассаде, никаких сальных, прокуренных шуточек друзей Аркадия. Это была деловая, созидающая Москва. Архитекторы в кашемировых водолазках, дизайнеры с цепкими, оценивающими взглядами, владельцы строительных компаний.

В толпе у самого входа я заметила знакомое лицо. Лена. Моя бывшая коллега со старой швейной фабрики топталась на матовом керамограните, не решаясь пройти дальше. На ней было нарядное, но безнадежно устаревшее платье, и она смотрела на индустриальный минимализм интерьера с неприкрытым, почти детским ужасом.

Я подошла к ней, взяв с подноса проходящего мимо официанта бокал с простой водой. — Здравствуй, Лена. Рада, что ты нашла время прийти. — Зойка... Матерь божья, — она с присвистом выдохнула, озираясь по сторонам так, словно попала на космический корабль. — Это всё твое? Я когда адрес увидела, думала, навигатор ошибся. Это же сколько миллионов сюда вбухано? А окна-то какие!

Она потянулась рукой к висящему рядом демонстрационному образцу портьеры из тяжелого, огнестойкого жаккарда, помяла ткань пальцами, перевернула ценник и поперхнулась. — Девяносто тысяч за метр?! Зоя, ты с ума сошла? Кто это покупает за такие деньжищи? — Покупают те, кто понимает, что текстиль — это инвестиция в акустику, безопасность и геометрию жизни, а не просто кусок тряпки, чтобы закрыть окно от соседей, — я мягко, но уверенно забрала у нее из рук образец, расправляя замятую складку.

— Да уж... — Лена понизила голос до привычного конспиративного шепота, придвигаясь ко мне вплотную. — Слушай, Зой, а Аркашка-то как? Не звонил? Девчонки на фабрике говорят, его этот дружок Саня выгнал из своей конуры, и он теперь комнату снимает где-то в Выхино, пьет по-черному. Ты хоть алименты с него какие-то стрясла при разделе?

Я почувствовала, как внутри меня мгновенно, беззвучно опускается титановая заслонка. Этот вязкий, кухонный дух бабских сплетен, эта потребность ковыряться в чужом падении — всё это было здесь так же чужеродно и неуместно, как ржавый гвоздь внутри швейцарских часов.