Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 138 – Магисса

Краем глаза я заметила движение. Василиса, оторвавшись от своих коробок, несмело подошла к моему столу. Она видела официальный бланк с синими печатями адвокатской конторы, видела мое застывшее, словно высеченное из мрамора лицо. — Мам... — тихо спросила она, нервно теребя край своего серого фартука. — Всё нормально? Что там за бумага? Это от папы?

Я не ответила дочери. Мой взгляд скользнул мимо ее встревоженного лица, сфокусировавшись на лежащих передо мной листах иска. Я медленно, методично выровняла края документов, постучав ими по столу, и сложила их в идеальную, ровную стопку. Никакой суеты. Никаких лишних слов. Я взяла со стола тяжелый, чугунный грузик для ткани — увесистую гирю в виде утюжка, покрытую черной эмалью, которую я использовала для фиксации самых непослушных материалов.

С глухим, весомым, свинцовым стуком, от которого по столешнице прошла заметная вибрация, я придавила этим металлом судебные бумаги. Иск был намертво зафиксирован на столе. Он перестал быть угрозой, перестал быть оружием в руках манипулятора, превратившись в очередной технический документ, ожидающий своей очереди на жесткую, бескомпромиссную обработку.

Гул машинок в цеху словно стал громче, заполняя пространство мощным, непоколебимым ритмом работы. Я отвернулась от бумаг, взяла меловой карандаш и провела пальцем по шелку, размечая новую, идеально прямую линию.

— Пятьдесят тысяч?! Ежемесячно?! — голос Василисы дал петуха, сорвавшись на оглушительный, почти ультразвуковой фальцет.

Она не выдержала. Стоило мне отвернуться к выкройке, как дочь бросила свои сортировочные лотки с фурнитурой, подошла к столу и вытащила из-под тяжелого чугунного грузика скрепленные степлером листы. Сейчас она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в крафтовую бумагу, и ее глаза в неподдельном ужасе бегали по строчкам искового заявления.

— Мама, ты понимаешь, что здесь написано? Он хочет половину оборудования! Он требует, чтобы ты его содержала! — Василиса подняла на меня расширенные от паники глаза.

— Я умею читать, Василиса. Положи документы на место. Ты их мнешь, а они мне еще понадобятся в первозданном виде.

Я забрала у нее бумаги, тщательно выровняла их по краю столешницы и снова придавила чугунной гирей. Мои движения были ровными, размеренными. Мотор швейной машины на соседнем столе тихо гудел, поддерживая рабочий ритм цеха, который не должен был прерываться из-за чужих истерик.

— Да плевать на документы! — она всплеснула руками. — Мам, это же настоящая катастрофа! У него адвокат! Не какой-то там бесплатный консультант, а юрист из конторы! Если суд это одобрит, у тебя будут принудительно списывать деньги со всех счетов. А как же аренда этого помещения? А закупки ткани? А моя зарплата?

В ее голосе звенел чистый, незамутненный эгоизм, смешанный со страхом потерять ту единственную почву под ногами, которую она только-только начала нащупывать. Василиса вдруг ясно осознала, что ее отец — это не просто «обиженный мужчина», а прямая угроза ее собственному выживанию. Тот самый человек, который годами покупал ее лояльность дорогими подарками, теперь был готов пустить по миру предприятие, дающее ей средства на еду.

— Мои финансовые обязательства перед арендодателем и персоналом будут выполнены в срок, — ответила я, возвращаясь к разметке графитового шелка. — Что касается иска, то это просто бумага. Заявка на желаемое, а не констатация факта.