Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 114 – Магисса

— Стой, я сказал! — крикнул Аркадий, перехватывая меня у самых дверей. Он вцепился в рукав моего пальто, и его хватка была не сильной, а судорожной, как у утопающего, хватающегося за соломинку. — Ты не можешь уйти! Я тебе не разрешаю! Его лицо было в двух шагах от моего. Помятое, серое, с красными прожилками в белках глаз. От него пахло не только больницей, но и страхом. Липким, животным страхом паразита, которого отсоединили от носителя.

— Куда ты пойдешь?! — продолжал он, и его голос срывался. — К этому?! К своему хахалю на джипе?! Думаешь, ты ему нужна? Думаешь, он будет твои борщи жрать и твои капризы терпеть? Да он поиграет и бросит! Вышвырнет, как старую вещь! Кому ты нужна, кроме меня?! А я… я все прощу! Слышишь? Все! И Алку эту, и измену твою… все! Только вернись! Забери меня отсюда, Зоенька… Мне страшно здесь. Один я… совсем один… Мне уход нужен, а кроме тебя — некому…

Я смотрела на его руку, вцепившуюся в дорогую шерстяную ткань моего пальто. Я не чувствовала ни злости, ни раздражения. Я чувствовала брезгливость. Такую же, какую испытываешь, когда видишь, как к подошве нового ботинка прилипло что-то склизкое и мерзкое. Мой мозг, работающий теперь в режиме безостановочного аудита, препарировал его слова. «Не разрешаю» — язык рабовладельца, не признающего право собственности за своим имуществом. «Я все прощу» — жалкая попытка вернуть себе позицию силы, позицию морального превосходства, которой он лишился. «Мне нужен уход» — ключевой запрос, обнажающий суть его паники. Он молит не о любви. Он молит о возобновлении бесплатного сервисного обслуживания.

Я медленно, двумя пальцами, как хирург берет инструмент, взяла его запястье. Его кожа была горячей и влажной. Я не отдернула, не стряхнула его руку. Я отсоединила ее от своего пальто. Методично, с холодной точностью, как отключают неисправный, искрящий прибор от сети, чтобы избежать пожара. Он опешил, его пальцы разжались.

— Аркадий, — сказала я. Мой голос звучал тихо, почти бесцветно. В гулком холле больницы он казался неуместным, как лекция по сопромату на поминках. — Ты сейчас просишь не о прощении. Ты просишь о возобновлении технической поддержки. Но лицензия на твое обслуживание отозвана. Окончательно. Я посмотрела на Василису, которая стояла за его спиной, кусая губы и глядя на меня с ненавистью и страхом. — У тебя есть наследница. Она молода, полна сил. У нее есть моральный долг перед отцом. Вот пусть она и обеспечивает тебе «уход». Пусть варит тебе диетические супы, стирает твое белье и слушает твое нытье. Это будет справедливо. Это будет честная отработка тех инвестиций, которые ты в нее вложил.

— Мама! — взвизгнула Василиса. — Он же болен! — Его болезнь называется «инфантилизм в терминальной стадии», — отрезала я. — К сожалению, это не страховой случай. А мой полис добровольного медицинского страхования для него больше не действует. Я перевела взгляд обратно на Аркадия. Он смотрел на меня, и в его глазах больше не было скорби. Там была голая, животная паника. Он понял, что проиграл. — Ты просишь забрать тебя «домой», — продолжила я тем же ровным, хирургическим тоном. — Но у нас больше нет общего дома, Аркадий. У нас есть только совместно нажитое имущество, подлежащее разделу. Квартира, в которую ты так хочешь вернуться, — это просто бетонная коробка, которую я покинула. Твой «тыл» передислоцировался. А для получения «ухода» у тебя есть два аффилированных лица: твоя дочь и твой деловой партнер Алла. Обращайся к ним. Решайте ваши логистические и бытовые задачи самостоятельно. Я больше не ваш диспетчер. И не ваш спонсор.